От винта! : Не надо переворачивать лодку. День не задался. Товарищ Сухов

– Как аппарат?

– Норма! БК пуст.

Толик скользнул вдоль капота и откидывает замки.

– Пал Петрович! Мешаешь! Вылезай!

– Сил нет!

Толик подаёт руку, с его помощью встаю и перешагиваю через направляющие фонаря. Весенний ветерок холодит мокрую гимнастёрку.

– На торможении повизгивает правая стойка.

– Сделаю! Воды?

Сел на краешек крыла и сбросил ноги:

– Если не затруднит!

Толик выливает на меня ведро холодной воды.

– Чёрт! В сапоги попало! – Отряхиваюсь, как собака. Живой! Надо идти в штаб. Сегодня это уже пятый вылет.

– Толик! Сели все?

– Все!

Хлопнув «мордатого» по фюзеляжу, отошёл на несколько шагов от самолёта и сел в траву. Подошли Костя и лётчики «восьмёрки» четвёртой эскадрильи.

– Товарищ командир! Разрешите получить замечания!

Встряхнул головой и встал:

– Савраскин! Ещё раз опоздаешь с манёвром, спасать не буду! – Он стоит красный, как рак. Из-за него пришлось «разворачиваться на пятке» и в течение одиннадцати минут вести бой с «охотниками». Он зевнул и отстал от группы. А немцы не лохи, кого хочешь могут обидеть сами. Так что покрутиться пришлось! Поэтому и стою, как выжатый лимон. – Тарасов! Докладывай!

– Товарищ полковник! Цель поражена! Прошли семью бортами. Савраскин тоже, и бросал, и обстреливал. Чуть в стороне, но пожар в его створе я видел. Не злитесь на него!

– Я не злюсь. Устал очень. Немец непростой попался. Хоть и на «фоккере». Сбитые есть? Или только по земле отработали?

– Два «юнкерса» на посадке. И порядка пятнадцати на земле. Фотографии сделали.

– Молодцы! Айда в столовую, четвёртая!



Полк перевели на «другую работу»: наша основная задача – срывать нормальную работу немецких аэродромов и охрана района от «охотников». Создано 16 пар «вольных стрелков». Благодаря тому, что у обеих армий сейчас собственные РЛС наведения, наш НП на Надежде стал работать только на нас. А третья и четвёртая эскадрильи в основном работают по аэродромам противника. Но каждую восьмёрку обязательно прикрывает пара «егерей». Их задача – «мессера»-охотники. Поначалу немцы не понимали, что мы открыли на них «охоту», и пытались сами атаковать «егерей». Но довольно быстро до них дошло, что на этих «кобрах» летают не самые простые лётчики, что подойти незаметно к ним невозможно, а в манёвренном бою они не уступают, а превосходят их. Что опыта боёв у них не меньше, есть неожиданные приёмы, а самолёты не хуже их «мессеров», а превосходят их и на горизонтали, и на вертикали. Поэтому сейчас, обнаружив высоколетящую пару, немецкие наблюдатели дают команду: «Ахтунг! Егер!» А на фронте всходила новая звезда: Покрышкин! Получив полк, он продолжил интенсивно летать, активно перестроил работу всего полка. За полтора месяца боёв он лично и в группе сбил 36 самолётов противника, большая часть из них были бомбардировщики. Его полк показывал лучшую результативность во всех ВВС. Наш полк в основном уничтожал бомбардировщики на земле, а в воздухе занимался только истребителями. У меня за этот же период 24 сбитых: один «Юнкерс-88», 18 «мессеров»-охотников и пять «фоккеров». Третья и четвертая эскадрильи, пользуясь тем, что у И-185 – самая большая скорость у земли: 650 км/час или 600 с бомбами, работали у самой земли. Мы направляли их вслед отходящим по топливу немцам. Они обгоняли их, и «обрабатывали» полосы аэродромов ротационными бомбами перед самой посадкой немцев. Истребитель – не штурмовик и не бомбардировщик. С пикирования он может работать точно, с горизонтального полёта – нет, но ротационные бомбы не требуют точного прицеливания. У них большая площадь накрытия. Поэтому самые большие потери немцы несли на земле! Из-за нас они вынуждены были постоянно держать в воздухе дежурное звено, а это и моторесурс, и бензин, и усталость лётчиков. В «ту войну» немцы держали высокую активность авиации в районе Голубой Линии два месяца. В этот раз они «сдулись» через месяц и пять дней. А затем начали вывозить свои войска в Крым. Полк опять перешёл на ночной образ жизни: топили всё, что могло перевозить войска. 5 мая мы выполнили последний взлёт на Тамани. Курс – Ленинград! Летим домой на отдых и замену техники.

По прилёту меня направили в госпиталь Бурденко, в Москву. Там на рентгене была обнаружена пуля, убившая Титова. Входного отверстия не было. Николай Нилович с удивлением рассматривал рентгеновский снимок.

– Впервые в моей практике, полковник. С таким ранением не живут.

– А может быть, я – мёртвый? – сказал я, улыбаясь. И похлопал себя по щекам.

– Я боюсь, что не смогу её извлечь. А вам всё шуточки! Она вам не мешает?

– Нет. Никогда её не ощущал. Очень сильно болела шея после боя 21 июля 1941 года. Несколько дней.

– Каким образом она не оставила следов входа – мне непонятно. Удивительно, но факт! Кстати, это объясняет, почему у вас изменился почерк и походка: реакция повреждённого спинного мозга.

– Так ведь она застряла в кости?

– Хм, молодой человек! А импульс она передала куда? Вот утолщения от перелома шеи. Списывать вас надо!

– Николай Нилович! Только не это! Ведь два года летаю и всё в порядке!

– Пожалуй, вот с этой стороны её можно извлечь. Ну, что, согласны? Или списание.

– Режьте!

Пулю извлекли. Немецкая, из авиационного пулемёта. Проделал в ней дырочку и повесил на шею. Можно сказать, что полностью легализовался. На грудь повесил желтую полоску. Выписался из госпиталя и прибыл в кадры ВМФ. Прошусь домой, в полк. Но отправляют к наркому.




– Товарищ адмирал! Гвардии полковник Титов прибыл по вашему приказанию!

– Прибыл! Молодец! Что с комиссией?

– Годен без ограничений, товарищ адмирал. Прошу разрешения убыть в полк.

– Нет. Садитесь. – Он снял трубку ВЧ и попросил соединить с товарищем Ивановым.

– Товарищ Сталин! Вы просили сообщить, когда полковник Титов сможет приступить к дальнейшей службе. Он у меня в кабинете. – Он замолчал, слушая Сталина. – Есть, товарищ Сталин. Всё понял! До свидания, товарищ Сталин. – Он повесил трубку.

– Вас вызывает товарищ Сталин к 22 часам сегодня. Вы где остановились?

– Нигде. Планировал сегодня вылететь в Ленинград.

Нарком вызвал небольшого толстенького капраза и поручил ему разместить меня в Москве, обеспечить мою доставку в Кремль и обратно. Мы прошли в его кабинет, он позвонил куда-то и решил этот вопрос кардинально, поселив меня в гостинице «Москва» в номере с видом на Кремль. Пробивной товарищ. И никаких заморочек с транспортом. Пообедал в ресторане, вкусно! В голове пустота, никаких мыслей и бешеная усталость. Лёг поспать, но не спится. Сосед-артиллерист предлагает выпить, но я не могу, предстоит поход в Кремль. Он обиделся и ушёл куда-то. Я тоже вышёл прогуляться по Москве. На улицах патрули, несколько раз проверяли документы, но больше похоже, что просто хотели рассмотреть поближе трижды Героя. Вдруг голос: «Павел! Ты?» Оборачиваюсь: стоит незнакомый мне человек в ватнике. Один рукав засунут под ремень. Инвалид. Недоумённо смотрю на него.

– Не узнаёшь? Я – Коля Сизов! Мы с тобой в одном полку служили!

– Извини, не узнаю!

– Ты что, совсем загордился?

– Нет, после контузии ничего и никого не помню.

– Как так? Совсем ничего?

– Абсолютно!

– Меня сбили 21 июля под Кингисеппом. Я был левым ведомым у Карташевского, а ты – правым. Ты оторвался от нас и ушёл наверх к СБ. Нас тогда всех сбили. А ты, выходит, выжил?

– Меня тогда не сбили, я сбил четыре «мессера» и сел у бомбёров. Потом меня перевели в 13-й полк. Так там и остался.

– И меня совсем не помнишь? Мы ж дружили!

– У меня снаряд в тот день за бронеспинкой разорвался, а сейчас ещё и пулю в шее нашли. А ты руку тогда потерял?

– Нет, это позже, уже у партизан. Я здесь в командировке. Пошли, выпьем за встречу!

– Не могу! К начальству иду.

– А что, начальство не поймёт, что ты старого друга встретил?

– Я в Кремль иду.

– Так это же в другой стороне?

– Ну, не прямо сейчас, чуть позже, а пока я гуляю.

– Ну, так… – Я еле от него отбился. Чего меня именно сегодня все тянут напиться?



Вечером подошёл к Боровицким воротам. Сдал оружие, получил пропуск и прошёл приёмную Сталина. Несколько раз проверяли пропуск, сличая его со списком. В приёмной пробыл всего несколько минут. Вошёл, доложился.

– Проходите, товарищ Титов. Садитесь. Как себя чувствуете после операции?

– Нормально, товарищ Сталин.

– Мы решили вас направить в Липецкую высшую лётно-тактическую школу воздушного боя!

«Опять в Липецк! Когда ж я от него избавлюсь!» – пронеслось в голове.

– Учиться, товарищ Сталин?

– Нет, товарищ Титов. Командовать и преподавать. Готовить кадры для наших ВВС.

– А у меня есть возможность отказаться от этого назначения?

– Почему, товарищ Титов? У нас остро не хватает высококвалифицированных лётчиков. Их требуется учить.

– Гораздо острее, товарищ Сталин, стоит вопрос об уровне квалификации старшего командного состава ВВС, чем о подготовке отдельных лётчиков. А высокая аварийность в сухопутных ВВС, да и в ВВС некоторых флотов, связана с низким качеством сборки самолётов и в отсутствии военной приёмки на заводах. Основные потери у нас не в боях, а в катастрофах и аварийных ситуациях.

Сталин встал, я тоже поднялся.

– Сидите, товарищ Титов. Продолжайте, я вас внимательно слушаю.