Победитель должен умереть

Кто-то хлестанул ладонью по щекам.

— Откройте глаза. Слышите?

И даже врачи по морде бьют! Ну что за жизнь? Не хочет пациент в этот мир возвращаться, где всяк норовит боль причинить, а они по роже, по роже!

— Слышите меня?

Ещё век бы вас не слышал! Пришлось открыть глаза.

— Вот и славно. Как вы себя чувствуете?

— Лучше бы, чтобы хуже.

— Ну-ну. Крепкий у вас организм, на удивление. Чуть ли не литр крови потеряли.

— Этот и без крови будет бегать. И без ног.

Знакомый голос… Повернуться, посмотреть?

— Можно с ним говорить?

— Можно, если осторожно.

— Мы осторожно.

Стукнул стул. Кто-то обошёл кровать. Встал напротив.

— Ну, здравствуй. Не ожидал?

Не ожидал! Честно, не ожидал! Апостола Петра ожидал, но не этого!

— Что молчишь? Что не благодаришь за спасение? Мы тебя, можно сказать, с того света на этот…

— Спасибо. Мне и на том неплохо было бы.

— А что так?

— Компания не нравится.

— На тот ещё успеется. Ты мне пока на этом нужен!

— Доктор, оставьте нас.

Ушёл доктор. Повернулся «кругом!» и вышел. Весь.

— Что не радостный, герой? Смотри, как устроился. Палата персональная, со всеми удобствами.

Ну да, палата. Только зачем на окнах решётки в два пальца толщиной и дверь железная? А вместо сестричек милосердия одни братья с оттопыренными подмышками.

Привстать, осмотреться повнимательнее… Ага… И ещё пациента к кровати привязали! Спеленали лентами по ручкам-ножкам как психического больного.

— А это зачем?

— По медицинским показаниям. Тут, говорят, ты пытался трубки из себя выдёргивать. Вот и пришлось. Ну что, поговорим?

— О чём? Об операции вы всё знаете.

— А мы до операции. И вне операции. Мы по душам. — И вдруг наклонился резко, к самому лицу и прошептал хрипло: — Ребят моих помнишь? Тех, что ты лопатой нашинковал?! А у них, между прочим, жены, дети!

Ах вот в чем дело! Дождался минуты торжества. А может, не так всё печально?

— Вы доложили Верховному о моей ситуации?

— Конечно, доложили. Доложили, что агент погиб при выполнении служебного задания. Геройски погиб. И даже предложили представить тебя к награде. Посмертно.

Вот теперь всё окончательно понятно.

— Что вы хотите?

— Понять, кто ты такой, откуда, зачем? Что это за организация такая, про которую ты так красиво рассказываешь? Узнать о друзьях твоих приятелях, которые то ли есть, то ли их нет. Обо всём.

Ну вот и приплыли… Это именно тот случай, когда из огня да в полымя! Лучше было под теми, под первыми, богу душу отдать. И даже вторые были приличнее. А этот… С этим в кошки-мышки не поиграешь, романтических бредней не впаришь, этот немало чего знает и будет потрошить по существу. И ещё претензии у него имеются. Личного характера. Зря он тогда не поторопился. И в первый и во второй раз. А ведь мог, имел шанс, если бы с себя начал. А теперь… Теперь надо готовиться.

— А если я ничего не скажу?


— Скажешь. Нам торопиться некуда. А спрашивать мы умеем.

— За глотку берёте?

— Берём. Вот так.

Ухмыльнулся, наклонился. Обхватил полукружьем пальцев горло в бинтах. Крепко сжал. Не отказал себе в удовольствии продемонстрировать силу!

— М-м…

— А ты думал, тебе всё с рук сойдёт? Думал, ты меня за причинное место держишь? Нет, это я держу! Вот так! — Показал стиснутый кулак. — Ладно, лежи, пока лежится. Увидимся ещё. Скоро. — Встал, порывисто пошёл к двери, но обернулся и широко торжествующе улыбнулся. — Не скучай! — И ушёл.

Остались два «медбрата» со знакомыми рожами. Похоже, из тех, что на него зуб имеют. Сидят на стульях, специально жёстких и неудобных, чтобы не уснуть. Скучают, но глаз с пациента не спускают. Если один по надобности отходит — другой смотрит.

Заставил он себя уважать. На свою голову.

И теперь…





* * *


Врач. Шприц. Укол…

— Ну что, поговорим?

— Это вряд ли. Нет общих тем.

— А мы поищем. Для начала ответь: кто ты?

Туман. И страшное, неудержимое желание ответить. Хоть что-то! Хоть про погоду, потому что очень хочется понравиться тем, кто спрашивает. Очень хочется, чтобы они похвалили его, сказали «молодец!» и похлопали по плечу.

Но нельзя отвечать! Ни единого слова. Если ответишь, назовёшь своё имя, пусть даже вымышленное, которое ничего не значит, плотину слов прорвёт. И удержаться уже не будет никакой возможности. И ты будешь говорить, говорить неудержимо, выкладывая про себя всё, что знаешь. Так их учили. И противостоять можно лишь полным, абсолютным молчанием.

— М-м…

— Почему он молчит?

— Откуда мне знать?

— Сколько вы ему вкололи?

— Два кубика.

Над ним склонились сразу трое. Глядят внимательно, изучающе.

Молчать. Сцепить зубы и молчать!

— Так как тебя зовут?

Держаться, держаться! Даже не мычать. И думать о чем-то другом. О чем-то очень значимом, важном. Так учили. Учили оттеснять задаваемые вопросы на периферию сознания. Гасить эмоции встречными эмоциями, но более значимыми. Что для него важнее? Работа?.. Родина?.. Семья?..

Да, семья! Та настоящая, первая. Отец. Мать. Они похоронили его много лет назад. А он рядом стоял и видел, как они плачут над запаянным гробом. Стоял, зарабатывая оценку, в рабочей робе с лопатой в руках, чтобы самого себя закопать. И закопал! И оценку получил отличную. Семья!

Если он сдастся, если поплывет и скажет, то пострадают они. Жестоко. Не исключено, что их убьют. Наверняка убьют. Их и сестрёнку! Потому что кровавая порука! Потому что они — отвечают за него. А он — за них! Такие правила. Жестокие, но действенные. И надо молчать. Думать о родных, вспоминать детство, как они вместе ходили в лес по грибы и сестрёнка потерялась, и её искали долго, и переживали, и мать плакала.

И пусть чужие голоса ввинчиваются в мозг, он не станет их слушать. Он будет вспоминать прошлое, которое сильнее настоящего.

— Доктор. Вколите ему кубик. Или два.

— Это опасно. Он может не выдержать.

— Опасно мне возражать!.. Колите.

Шуршание вскрываемой упаковки. Звяк ампулы. Лёгкий укол в вену.

Прилив крови в голову. Разрывающая сосуды боль и желание говорить. Неудержимое, неконтролируемое, всепоглощающее…

Но нельзя. Нельзя! Нельзя!

У него мать, отец, сестра… Тайна, которая выше всего остального, выше собственной жизни. Нельзя!!