Полный газ

Пройдя через комнату, Хэнк Маккорт садится рядом с Бет. Та берет его за руку, смотрит на него снизу вверх мокрыми несчастными глазами. В круглых стеклах очков Хэнка отражается свет полицейских мигалок: красный – голубой – красный – голубой.

– Твоя мать возвращается домой, – говорит Хэнк.

Бет зажмуривается, лицо ее искажает какое-то сильное, непонятное Джеку чувство.

– Правда? Ты на нее больше не сердишься? – спрашивает Джек.

– Нет. Больше не сержусь.

– Это полиция привезла ее домой?

– Нет. Пока нет. Джек, ты ведь знаешь, почему твоя мать хотела уйти?

– Потому что ты не давал ей пить.

Этот ответ он за три недели выучил как мантру. Слышал его от всех: от отца, Коннора, Бет. Два года мать оставалась трезвой, но в конце концов ее самообладание дало трещину. Прорвалось, словно мокрый бумажный пакет, и бутылка стала ей дороже сына.

– Верно, – отвечает Хэнк. – Хотела отправиться куда-нибудь, где никто не будет мешать ей пить и глотать свои пилюли для психов. И это оказалось для нее важнее тебя. Больно об этом думать, но так и есть: выпивка и пилюли стали для нее дороже нас всех. Она даже квартиру сняла возле винного магазина – должно быть, чтобы далеко не ходить. Сегодня днем купила бутылку джина и взяла ее с собой в ванную. Пила, лежа в ванне, потом начала вставать, потеряла равновесие и разбила себе голову.

– А-а.

– И умерла.

– А-а.

– Ты знаешь, она была нездорова. Всегда. Уже тогда, когда мы с ней познакомились. Я рассчитывал, что с нами ей станет лучше, но… ничего не смог сделать. У нее это семейное. У твоей матери бывали очень странные идеи, она старалась утопить их в выпивке – и в результате утонула сама.

Он ждет ответа, но Джек не знает, что сказать. Наконец отец добавляет:

– Если хочешь поплакать, валяй. Из-за такого реветь не стыдно.

Джек пытается найти в себе какие-нибудь чувства и не ощущает ничего, даже отдаленно напоминающего горе. Может быть, позже. Когда как-то уложит это в голове.

– Нет, сэр, – отвечает он.

Несколько секунд отец внимательно смотрит на него из-за ярко мигающих стекол очков. Затем кивает – быть может, одобрительно, – легко сжимает колено Джека и встает. Они не обнимаются, и удивляться этому не стоит. Ведь Джек уже не маленький. Ему тринадцать. В Гражданскую войну тринадцатилетние вовсю сражались против захватчиков-янки. И сейчас в Сирии воюют с автоматами тринадцатилетние солдаты. Тринадцать лет – возраст, в котором можно и убивать, и умирать, если потребуется.

Хэнк выходит из спальни. Бет остается. Джек не плачет – а она прижимает его к себе и разражается приглушенными рыданиями.

Выплакав все слезы, она целует Джека в висок. Он берет ее за руку, целует белую ладонь и ощущает сладковато-острый вкус мыла с запахом герани. Бет уходит, а вкус и запах остаются, нежные и сладкие, словно крошки пирога на губах.





3




Мать Джека хоронят ветреным днем в начале марта на земле Маккортов, за фруктовым садом. Джек не уверен, что это законно. Но отец говорит: «А кто мне помешает?» Видимо, правильный ответ: никто.

Гроба у Блум нет, не было и бальзамирования. Хэнк говорит, что бальзамировать покойников – пустая трата времени.

– Какой смысл травить того, кто уже мертв? Бог свидетель, она и при жизни достаточно пичкала себя ядом!

Ее завернули в выцветшую белую простыню с парой неотстиранных пятен, словно от пролитого кофе. Чтобы простыня плотно прилегала к телу, отец Джека обмотал ей горло и лодыжки серебристым скотчем. А сейчас вместе с несколькими друзьями, тоже сепаратистами, копает могилу.

Со всего штата съехались соратники поддержать Хэнка в его потере. Куда ни посмотри – всюду огромные шляпы, ковбойские усы, пустые взгляды. Некоторые стоят у края могилы с винтовками через плечо, словно готовясь дать армейский погребальный салют. Один, плотный, обгоревший на солнце, с бритой головой и выпученными глазами, носит краги и патронташи крест-накрест, словно заехал сюда по дороге на воскресное шоу в Аламо.

Глубокая яма вырыта, Коннор и еще пара человек опускают туда тело. Хэнк принимает его, стоя на дне. Присаживается рядом с женой, кладет ее голову в белом саване себе на колени, ласково гладит. Кажется, что-то шепчет. Один раз поднимает голову и встречается взглядом с Джеком. Глаза отца за стеклами круглых, как у Джона Леннона, очков ярко блестят и набухли слезами – но он не плачет.

Джека мучает страшная мысль: что, если у мамы глаза тоже открыты, и сейчас она смотрит на них сквозь тонкий хлопок простыни? Рот у нее открыт – это он видит ясно. Видит, как натянутая простыня проседает, обрисовывая приоткрытые губы. И с ужасом ждет, что мама издаст стон – или крик.

Бет обнимает Джека за плечи и привлекает к себе, словно для того, чтобы успокоить, хотя плачет здесь только она. Он утыкается головой в ее высокую мягкую грудь.

Коннор протягивает руку, однако отец Джека качает головой и выбирается из ямы сам. Отряхивает ладони, подходит к Джеку, кладет ему руку на плечо.

– Хочешь засыпать маму землей?

– С чего бы мне такого хотеть?

Хэнк дергает головой и смотрит на Джека так, словно подозревает, что тот издевается над ним. Потом, видимо, решает, что сын действительно не понял, и лицо его смягчается.


– Чтобы почтить ее память, – объясняет он.

– А-а, – говорит Джек.

Набирает пригоршню земли и тут же просыпает сквозь пальцы. Почтить память мамы, бросая грязь ей в лицо… нет, пожалуй, не стоит.

– Все нормально, – произносит Хэнк. – Может, придешь сюда как-нибудь, принесешь ей цветочки или что-нибудь такое.

Первый ком земли в могилу бросает Бет – решительно, даже как будто со злобой. «Чвак!» – ударяется влажный ком о туго натянутую простыню, словно ребенок бьет ладошкой по детскому барабану. За Бет подходят другие. Мужик с патронташами берется за лопату и начинает закапывать могилу. Несколько человек палят из своих шестизарядных, кто-то пускает по рукам бутылку бурбона…

Не проходит и получаса, как мать Джека засыпана землей.





4




Через пять недель после того, как маму, будто семя, посадили в землю и оставили расти, Джек вместе с Коннором и Бет едет в город. Для такого случая отец одолжил им свой «Форд». Коннору надо что-то купить в сельскохозяйственном магазине в Кордии, а Бет попросила Джека поехать с ними, чтобы он за ней последил. Сказала, заботится о своих зубах, а там в торговом зале стоит автомат с конфетами, перед которым она никак не может устоять. Когда дело доходит до ирисок, Бет просто теряет разум. Но если с ними поедет Джек, большая часть ирисок достанется ему, и зубы у Бет останутся белыми, ровными и яркими, так что Коннору по-прежнему будет приятно ее целовать!

– Хм-м-м-м… может быть! – тянет Коннор, косясь на нее так, словно Бет задала ему какую-то трудную задачу.

Она смеется и целует мужа, а затем довольно сильно кусает за нижнюю губу. Коннор по дороге к машине чувствительно шлепает ее по пухлому заду. Джеку невыносимо смотреть на эти супружеские нежности; мелькает даже мысль, что лучше было бы Коннору остаться в Афганистане – ужасная мысль, за которую он готов сквозь землю провалиться со стыда. Говорят, первая влюбленность сладка; но для Джека она – как червяк в гнилом яблоке.

Посередине между фермой и городом Бет, посмотрев в сторону, вдруг подскакивает на сиденье и вопит: «Стой!» – таким жутким голосом, словно на обочине лежит по меньшей мере изуродованный труп.

Коннор мгновенно выворачивает руль: старый солдат, он привык водить под огнем. Пикап вздымает в воздух молочное облако пыли и останавливается на краю шоссе так резко, что все трое лязгают зубами.

Бет поворачивает голову, чтобы взглянуть в заднее стекло, где виднеется столик придорожной торговки.

– Там написано – у нее есть перепелиные яйца!

Коннор выпучивает на нее глаза.

– Неужели тебе не надоело есть яйца из-под куриной задницы? – спрашивает Бет. – Не хочешь попробовать что-нибудь новенькое?

– Уже, – отвечает Коннор. – Только что от руля чуть кусок не откусил!

Бет и Джек рука об руку идут к торговке, и утренний свет играет на их лицах.

Деревянный стол на козлах накрыт клетчатой бело-зеленой скатертью. У стола составлены рядами плетеные корзины с редисом и кочанами кудрявой капусты. С другой стороны на складном стульчике сидит старуха – кажется, дремлет, уронив голову на грудь. То, что она старуха, Джек понимает по рукам: на ней платье без рукавов, и плечи дряблые, все в морщинах, сквозь кожу просвечивают бледные вены. Лица не разглядеть: на старухе зеленая соломенная шляпка с широкими полями, и сейчас, когда голова опущена, поля шляпы полностью скрывают лицо. Рядом картонка, на которой выведено от руки крупными буквами:

ПЕРЕПЕЛИНЫЕ ЯЙЦА! ОБЪЕДЕНИЕ!

МЕД ИЗ ЦВЕТОВ ТАБАКА!

ЯБЛОЧНОЕ ПОВИДЛО!

ПИРОЖКИ, ПОМИДОРЫ

СЕМЕНА ДЛЯ ПОСАДОК



Бет заглядывает в обувную коробку, набитую соломой, и издает восхищенное: «О-о-о!» – там действительно лежат маленькие пестрые яички.

– Никогда не пробовала перепелиных яиц! – говорит она.

– Милочка моя, это легко исправить! – подняв голову, объявляет старуха.

Солнце, сочась сквозь поля ее шляпки, окрашивает лицо каким-то потусторонним зеленым светом. Улыбается старуха так широко, словно ее отравил Джокер. Гладко зачесанные назад седые волосы, высокий лоб и орлиный нос придают ей странное сходство с Джорджем Вашингтоном… и стоит Джеку об этом подумать, как старуха ему подмигивает, точно он произнес это вслух, и она хочет показать, что ничуть не задета таким сравнением.

– Слышала о вас, как же, – заявляет она. – Вы из тех, кто не платит налоги и хочет основать отдельное государство. Надеюсь, за перепелиные яйца вы своей валютой платить не станете – я принимаю только доллары! – И смеется сухим дробным смешком, от которого у Джека мороз по спине.

– С радостью заплатим долларами, – отвечает Бет; улыбка ее становится натянутой. – Почему бы и нет? После тридцать третьего года, когда мы потеряли золотой стандарт, доллары не стоят даже бумаги, на которой напечатаны. Лучше бы вам принимать плату сигаретами – они хоть что-то будут стоить, когда эта страна рухнет в пропасть.

– А вы, значит, готовы расплатиться куревом? – интересуется старуха. – Отличная мысль: после того как продам вам яйца, мне не придется ехать за сигаретами в город.

– А вы откуда? Мы почти всех здесь знаем.

– Из Фэ-Бэ-Эр, разумеется! – не задумываясь, выдает старуха. – Я у них самый старый и надежный агент под прикрытием! Вот и сейчас пишу вас на скрытый диктофон. – И снова дробно, рассыпчато смеется. – Я самый старый агент Фэ-Бэ-Эр в истории! Значок получила лично от Дж. Эдгара Гувера, вместе с платьем. Как видите, вкусы в одежде у нас были схожие!