Полный газ

Росс не закричал. Скорее издал какой-то собачий звук, полурык, полулай, и сильно толкнул ее в сторону, стараясь сбить с ног. Руки у него облезали, сожженные солнцем; оказавшись с ним вплотную, лицом к лицу, Бекки заметила, что и лицо сильно обожжено – с носа, шелушась, слезает кожа. Он рычал и скалил зубы, испачканные зеленым и розовым.

Бекки уронила руку. Ключ не упал: он по-прежнему торчал из глазницы, другие ключи болтались на кольце и били Росса по щетинистой щеке. Всю левую сторону лица заливала кровь, глазница превратилась в кровавую дыру.

Травяное море забурлило вокруг них. Поднялся ветер, и высокие стебли били и стегали Бекки по спине и по ногам.

Он ударил ее коленом в живот – мощно, словно дубиной. Бекки ощутила боль и нечто иное, хуже боли, внизу живота. Спазм, судорожное сокращение мышц, будто во чреве у нее узловатая веревка и кто-то сильно за нее дернул – куда сильнее, чем следовало.

– Бекки! Девочка моя! – с безумным весельем в голосе вскричал Росс. – Посмотри на себя! Ты же вся в траве! Ты вся – трава!

И снова ударил ее в живот, и еще раз; и с каждым ударом повторялся этот черный гибельный взрыв внутри. Мелькнуло в голове: «Он убивает ребенка!» Что-то потекло по левой ноге – Бекки не могла сказать, кровь или моча.

Они плясали вместе, беременная и одноглазый безумец. Плясали, скользя на мокрой траве, и он все не отпускал ее горло. Вдвоем, шатаясь и спотыкаясь, они двигались полукругом вдоль тела Натали Хамболт. Бекки видела, что слева от нее лежит мертвая, видела бледные, окровавленные, искусанные бедра, и задранную и скомканную джинсовую юбку, и «бабушкины» трусы, запятнанные травой. И руку – оторванную руку в траве, прямо под ногами у Росса Хамболта. Грязная искусанная рука (как он отделил ее от тела? Неужели просто оторвал?) лежала ладонью вверх, согнув пальцы с грязью под обломанными ногтями.

Бекки бросилась на Росса, навалилась всем телом. Он шагнул назад, наступил на руку, и та повернулась у него под ногой. Росс издал гневный сиплый рык и повалился наземь, увлекая Бекки за собой. Горло ее он не отпускал, пока не упал на землю, звучно лязгнув зубами.

Большую часть удара Росс принял на себя; его рыхлое тело – тело немолодого семейного клерка из пригорода – смягчило для нее падение. Бекки оттолкнулась, спрыгнула с него и на четвереньках поползла прочь.

Ползти она быстро не могла. Ее тошнило, страшная тяжесть гнула к земле, внутри все пульсировало и сжималось, словно она проглотила мяч.

Росс схватил ее за ногу и дернул. Бекки упала плашмя на живот – на свой избитый, болезненно пульсирующий живот. Невыносимая боль пронзила ее, точно копьем; казалось, внутри что-то разрывается. Подбородок стукнулся о мокрую землю. Черные мушки заплясали перед глазами.

– Куда собралась, Бекки Демут? – Она не называла свою фамилию. Ему неоткуда это знать. – Я ведь тебя везде найду! Трава покажет, где ты прячешься, пляшущие человечки приведут меня к тебе! Иди сюда! Не нужно тебе ехать в Сан-Диего, незачем решать, что делать с ребенком, – все уже решено!

Зрение ее прояснилось, и прямо перед собой, на примятой траве, Бекки увидела соломенную женскую сумочку. Все ее содержимое, вывернутое, валялось рядом, и среди прочего – маленькие маникюрные ножнички, даже скорее щипчики. Лезвия их были в засыхающей крови. Бекки не хотела думать о том, что делал этими ножницами Росс Хамболт – и о том, что могла бы сделать она сама.

Не хотела – однако сжала их в руке.

– Сюда, я сказал! – рявкнул Росс Хамболт. – Быстро, сука! – И дернул ее за ногу.

Бекки извернулась и бросилась на него, зажав в кулаке маникюрные ножницы Натали Хамболт. Ударила в лицо: раз, и другой, и третий – пока он не закричал. Крик боли скоро превратился в истерический смех, полный безудержного безумного веселья, а потом затих.

«Мальчик тоже смеялся», – подумала Бекки. А дальше ничего не думала довольно долго. Пока не взошла луна.





→


При свете угасающего дня Кэл сидел в траве, смахивая слезы со щек.

Нет, он не ревел. Просто плюхнулся на землю – после того как бог знает сколько блуждал в траве и звал Бекки, давно уже переставшую ему отвечать, – и дыхание его сделалось затрудненным, а глаза зачесались и переполнились влагой.

Над головой догорал величественный закат. Бескрайнее синее небо к востоку становилось все темнее и темнее, пока не погрузилось полностью во тьму, а на западе, над церковью, заполыхало адским пламенем. Церковь Кэл все еще видел – время от времени, когда находил в себе силы подпрыгнуть и убеждал себя, что в этом есть какой-то смысл.

Сникерсы промокли насквозь и отяжелели. Ныли ноги. Зудели бедра с внутренней стороны. Кэл снял правый сникерс, вылил из него ручеек грязной воды. Он был без носков, и собственная босая нога показалась ему мертвенно-белой, тошнотворной, словно у утопленника.

Снял второй сникерс, хотел вылить воду и из него, поколебался – затем поднес тапок к губам и втянул грязную воду со вкусом собственных потных ног.

Далеко, далеко в траве он слышал голоса Бекки и Мужика. Мужик с бесшабашным пьяным весельем в голосе что-то ей растолковывал, но Кэл почти не разбирал слов. Что-то о камне. О пляшущих человечках. О том, что кто-то хочет пить. Строчка из старой песни. Как там? «Двадцать лет работы, а теперь ночная смена…» Нет, как-то иначе. Но вроде того. В народных песнях Кэл не особо разбирался – предпочитал Rush, и через всю страну они ехали под звуки Permanent Waves.

Потом он услышал, как двое дерутся в траве, услышал сдавленные крики Бекки, услышал, как Мужик рычит на нее. А затем раздались вопли – душераздирающие вопли, в которых, однако, звучало какое-то безумное веселье. И кричала уже не Бекки. Кричал Мужик.

К тому моменту Кэл впал в истерику. Бежал, прыгал, звал ее, сам не понимая, что делает, – пока наконец не взял себя в руки, не заставил остановиться и прислушаться. Согнулся, упираясь руками в колени и тяжело дыша, с иссохшим от жажды горлом, и сосредоточился на тишине.

На шепоте травы.

– Бекки! – снова сипло крикнул он. – Бекки!

Ни звука – лишь ветер шелестит в стеблях.

Он прошел еще немного. Снова позвал. Потом сел. И очень старался не плакать.

А над головой догорал величественный закат.

Кэл обшарил карманы: в сотый раз, совершенно безнадежно, преследуемый мечтой о завалявшейся где-нибудь пластинке «Джуси Фрут». Упаковку «Джуси Фрут» он купил в Пенсильвании, но они вдвоем с Бекки прикончили ее задолго до границы Огайо. «Джуси Фрут» – пустая трата денег. Чистый сахар с апельсиновым привкусом, хватает его на четыре укуса, и…

…нащупал твердый картон и извлек на свет коробок спичек. Кэл не курил, спички раздавали бесплатно в винном магазинчике через дорогу от Железного Дракона в Вандалии. Вот и он сам на коробке – стальная зверюга тридцати пяти футов в длину. Бекки и Кэл накупили жетонов и почти весь вечер «кормили» Дракона, а он в благодарность извергал из ноздрей горящий пропан. Кэл представил себе, как этот дракон садится в поле, выпускает струю огня. От удовольствия у него даже голова закружилась.

Он повертел спичечный коробок в руке, раздумывая.

«Сжечь поле, – говорил он себе. – Сжечь это гребаное поле на хрен!» Высокая трава, скормленная огню, пойдет путем всея соломы.


Кэл воображал реку горящей травы, представлял, как она рассыпает искры, как взлетают в воздух, кувыркаются и падают обрывки горящих стеблей. Образ был такой яркий, что, прикрыв глаза, он, кажется, даже ощущал запах – вонь горящей зелени, мерзкий и сладостный запах конца лета.

А если огонь погубит его самого? Или обрушится на Бекки? Что, если она лежит сейчас где-нибудь без сознания – и очнется от того, что пламя жжет ей волосы?

Нет. Бекки должна остаться в безопасности. И сам он тоже. Вот что придумал Кэл: он напугает траву, сделает ей больно, покажет, что с ним лучше не шутить, – и тогда она его отпустит. Отпустит их обоих. Ведь каждый раз, когда влажный стебель касался его щеки, Кэл чувствовал, что трава его дразнит, играет с ним.

Поднявшись на ноющих ногах, он начал рвать траву. Это оказалось нелегко – трава была старая и жесткая, с острыми краями, резавшими руки; однако он вырвал несколько стеблей, свернул их в нечто вроде бублика и опустился перед ним на колени, словно кающийся грешник перед личным алтарем. Достал одну спичку, чиркнул по коробку, прикрывая ладонью, чтобы ее не задул ветер. Вспыхнуло пламя. Кэл держал спичку у самого лица, так, что чувствовал запах горящей серы.

Едва он поднес ее к тяжелой влажной траве, пропитанной соками, гнущейся под тяжестью никогда не высыхающей росы, – спичка угасла.

Трясущейся рукой Кэл зажег следующую.

Коснувшись травы, она зашипела и потухла тоже. Кажется, у Джека Лондона был похожий рассказ.

Еще одна. И еще. Каждая спичка, касаясь мокрой травы, выпускала пухлый белый дымок и гасла. Одна даже и травы не коснулась – ее сразу потушил ветер.

Наконец, когда осталось всего шесть спичек, Кэл зажег одну, а затем в отчаянии поднес ее к самому коробку. Коробок вспыхнул мгновенно, ярким белым пламенем, и Кэл уронил его на сплетенную, кое-где опаленную, но все еще влажную траву. На секунду верхушка массы желто-зеленых стеблей занялась, полыхнула ярким огнем.

В следующий миг спичечный коробок прожег в сырой траве дыру, упал в мокрую грязь и погас.

В безобразном, тошнотворном отчаянии Кэл пинал горелую траву. Сейчас это был единственный способ не заплакать.

Потом он сел, зажмурившись и уткнувшись лбом в колени. Кэл устал и хотел отдохнуть, хотел лечь на спину и смотреть, как в небе загораются звезды. Только мерзко было ложиться в эту липкую вязкую грязь, пачкать в ней спину и волосы. Он и без того весь в грязи, и босые ноги изрезаны жесткой травой. Кэл подумал было о том, чтобы, пока не совсем стемнело, еще раз попробовать выйти на дорогу – однако понял, что сейчас даже встать не сможет.

Подняться на ноги его заставил звук – далекий, едва слышный звук автомобильной сигнализации. И не просто сигнализации. Не обычный вопль сирены: «Уааа-уааа-уааа!», скорее: «Уиии-дзынь, уиии-дзынь, уиии-дзынь!» Насколько он знал, так дзынькают в минуту опасности, одновременно мигая фарами, только старые «Мазды».

Например, такая, на которой ехали через всю страну они с Бекки.

«Уиии-дзынь, уиии-дзынь, уиии-дзынь!»

Ноги устали зверски, однако Кэл снова подпрыгнул. Дорога опять приблизилась (не то чтобы это имело значение) – и да, вдалеке он разглядел мигающую пару фар. Больше почти ничего; впрочем, чтобы догадаться, что происходит, ничего иного и не требовалось.

Люди из поселка по другую сторону дороги, поселка с церковью и разбитым кегельбаном, все знают об этом поле. Наверняка учат детей не переходить дорогу, держаться на безопасной стороне. И когда случайный турист слышит крики о помощи, решает поиграть в доброго самаритянина и исчезает в высокой траве – местные, выждав время, наведываются к его машине и забирают оттуда все ценное.

«Быть может, они любят это старое поле. Поклоняются ему. И…»

Кэл пытался остановиться, не додумывать эту мысль до конца – но она додумалась сама.

«И приносят жертвы. А то добро, что можно найти в багажниках и в бардачках, – просто приятный бонус».

Как не хватает Бекки! Господи, как же ему сейчас нужна Бекки! И что-нибудь пожрать. Даже трудно решить, что нужно больше.

– Бекки! Бекки!

Молчание. Над головой замерцали первые звезды.

Кэл упал на колени, зарылся пальцами в рыхлую грязь. Меж пальцев проступила вода. Он начал пить, стараясь отфильтровывать грязь зубами. «Будь здесь Бекки, – думал он, – мы бы обязательно что-нибудь придумали! Вдвоем мы бы знали, что делать! Одна голова на двоих… одна хорошо, а две лучше…»

Он уже не помнил, что надо фильтровать воду, и вместе с водой глотал грязь. Во рту задергалось что-то живое. Жучок, червячок – какая разница? Все это белок, в конце концов.

– Я никогда ее не найду, – проговорил Кэл, выпрямившись. Он смотрел в темнеющую, перекатывающуюся мягкими волнами траву. – Потому что ты мне не дашь, верно? Это твоя работа – разлучать любящих? Как в Книге Иова, да? И мы так и будем ходить кругами и звать друг друга, пока не сойдем с ума?

Вот только Бекки уже давным-давно его не зовет. Она совсем пропала. Как мама Тобина…

– Все может быть иначе! – послышался сзади детский голос.

Кэл резко повернул голову. За спиной у него стоял мальчик в забрызганной грязью одежде, с осунувшимся грязным лицом. В руке он держал за желтую ногу дохлую ворону.

– Тобин? – прошептал Кэл.

– Это я.

Мальчик поднес ворону к лицу и уткнулся ей в брюхо. Затрещали перья. Ворона кивнула мертвой головой, словно говоря: «Да-да, вот так, правильно, кушай на здоровье!»

Кэл был уверен, что после последнего своего прыжка и шевельнуться не может; однако ужас придает человеку сил, так что он отпрыгнул. Вырвал ворону из грязных рук мальчика, едва разглядев ее вспоротое брюхо и болтающиеся кишки. Заметил другое – что к углу рта Тобина прилипло воронье перо. Перо он видел очень ясно, даже в сгущающейся тьме.

– Господи! Парень, ты что творишь? Это нельзя есть! С ума сошел?

– Нет, просто проголодался. А вороны довольно вкусные. Вот Фредди я есть не смог. Понимаешь, я его любил. Папа поел, а я не стал. Хотя, конечно, тогда я еще не трогал камень. Когда прикасаешься к камню – обнимаешь его, – все становится понятно. Очень много сразу узнаешь. Но и есть хочется сильнее. Папа говорит, мужчине нужно много есть, чтобы оставаться сильным. После того как мы обняли камень, мы с ним разошлись в разные стороны, но папа сказал: теперь мы сможем найти друг друга, когда захотим.

– Фредди? – переспросил Кэл. Это было последнее, что как-то удержалось у него в голове.

– Наш ретривер. Он умел приносить мяч, совсем как собаки в кино. Мертвых здесь найти легче, чем живых. Мертвых поле не двигает. – Мальчик перевел взгляд на недоеденную ворону, которую все еще держал Кэл, и глаза его блеснули в угасающем свете. – Птицы, похоже, в основном летают подальше от травы. Думаю, они знают и как-то сообщают друг другу. Не все слушают. Чаще всего не слушают вороны. Я здесь нашел уже несколько мертвых ворон. Поброди немного вокруг, и тоже найдешь.