Полный газ

– Ш-ш-ш! Вы ее напугаете!

Но Дженис не страшно – она просто не понимает. Человек с той стороны прохода все держит ее за руку и покачивает взад-вперед, взад-вперед.

– Какое самое трудное слово попадалось тебе на диктантах? – спрашивает он.

– АНТ-РО-ПО-ЦЕН! – не раздумывая отвечает Дженис. – Из-за него я проиграла полуфинал в прошлом году! Думала, там в середине тоже А. «Антропоцен» значит «эпоха человека». Например: «Эра антропоцена сравнительно с другими геологическими периодами выглядит очень недолгой…»

Несколько мгновений сосед пристально смотрит на нее, а потом разражается хриплым смехом.

– Это уж точно!

Кинозвезда не отрывает взгляд от иллюминатора, от огромных белых колонн за ним.

– Никто и никогда не видел небо таким. Эти облачные башни… Как будто яркий солнечный день заперт за решетку из дыма. Дым растет, растет и подпирает небеса. Что за чудесный день сегодня! Скоро, мистер Холдер, вы увидите в моем исполнении еще одну смерть. Правда, не могу обещать, что эту роль сыграю так же блестяще, как предыдущие. – Она закрывает глаза. – Как я хотела бы увидеть дочь! Но вряд ли теперь… – Открывает глаза, смотрит на Дженис и умолкает.

– И я сейчас думаю о своей дочери, – говорит мистер Холдер. Потом поворачивается и смотрит мимо Дженис, на ее маму. – Понимаете ли вы, как вам повезло?

Дженис удивленно переводит взгляд на маму – та кивает. Значит, понимает.

– Мам, в чем тебе повезло? – спрашивает она.

Милли прижимает ее к себе и целует в висок.

– В том, что ты сейчас со мной, пуговка.

– А-а.

Все равно непонятно, в чем тут везение. Дженис и так всегда с мамой!

Тут она замечает, что симпатичный сосед отпустил ее руку, а подняв на него глаза, видит, что он обнял актрису, а она обняла его в ответ, и они целуются, неторопливо и нежно. С ума сойти – она же намного его старше! Но они целуются – совсем как влюбленные в конце фильма, перед тем, как по экрану идут титры, включается свет, и зрители расходятся по домам. И это так странно, так чудно, что Дженис просто не может не рассмеяться.





А Ра Ли, второй класс




На свадьбе брата в Чеджу А Ра Ли на секунду увидела своего отца, умершего семь лет назад.

Свадебная церемония и прием проходили в частном саду, просторном и прекрасном, рассеченном надвое глубокой, холодной искусственной рекой. Дети бросали в реку пригоршни рыбьего корма и смотрели, как кидаются на корм радужные карпы – сотни рыб, сверкающих и переливающихся цветами сокровищ: розово-золотым, платиновым, иззелена-медным. От детей взгляд А Ра скользнул к легкому каменному мостику через поток – и там, на мосту, она увидела отца. Он стоял у перил, в одном из своих дешевых костюмов, и улыбался ей. Она ясно его видела – каждую морщинку на крупном, добром, родном лице. Это зрелище поразило ее: от потрясения пресеклось дыхание, и пришлось на миг отвести взгляд. А когда она снова подняла глаза, отца уже не было. К тому времени, когда все сели за стол, А Ра пришла к мысли, что, должно быть, приняла за отца его младшего брата Юма: он похож на него и стрижется так же. В такой волнующий день легко на миг принять одного за другого… особенно если учесть, что на свадьбу она решила не надевать очки.

На земле студентка кафедры эволюционной лингвистики в МТИ верит только в то, что можно записать, измерить, изучить, доказать. Сейчас же, паря над землей, чувствует себя более открытой для невозможного. «Боинг-777» – все триста с чем-то тонн – мчится по небу, влекомый мощной невидимой силой. Ничто не несет его на спине. Что, если с живыми и мертвыми, с прошлым и настоящим дело обстоит так же? Наше «сейчас» – крыло самолета, а история проплывает под ним. Отец А Ра любил праздники: сорок лет он руководил фабрикой сувениров, так что праздники его кормили. И здесь, в небесах, А Ра готова поверить: он просто не позволил смерти встать между собой и счастливым событием.

– Черт, как же я боюсь! – говорит Арнольд Фидельман.

А Ра кивает. Она тоже.

– И злюсь. Ох, как же я зол!

Здесь А Ра перестает кивать. Она не злится, потому что сама так решила. Не хочет злиться. Особенно сейчас.

– Этот ублюдок, там, наверху, – продолжает Фидельман, – этот мистер Сделаем-Америку-Снова-Зашибись! Хотел бы я вернуть время назад, хоть на денек, чтобы его забросали грязью и тухлыми яйцами! Думаете, если бы у власти был Обама, могло бы случиться такое? Такое… безумие? Послушайте меня. Когда мы сядем… если сядем… вы сможете вместе со мной пойти в полицию? Я хочу подать заявление. Сообщить о том, что случилось. Вы – беспристрастный свидетель. Полиция к вам прислушается. Этого жирного мудака арестуют, и пусть встречает конец света в душной вонючей камере, в компании бомжей и алкашей!

А Ра закрывает глаза и пытается вернуться на свадьбу, в тот сад. Хочет снова стоять на берегу искусственной реки, и повернуть голову, и увидеть на мосту отца. Она больше не испугается. Взглянет отцу в глаза и улыбнется в ответ.

Однако остаться в прекрасном саду, созданном ее разумом, никак не выходит. Голос Фидельмана звучит все громче, в нем появляются дребезжащие истерические нотки. Тот толстяк, Бобби, слышит его последние слова и начинает с ним переругиваться со своего места.

– Когда будешь писать заявление, – говорит он, – не забудь упомянуть, как ты обозвал мою жену!

– Бобби! – просит жена толстяка, хрупкая женщина, что смотрит на него с обожанием. – Не надо!

А Ра медленно выдыхает и произносит:

– Никто не напишет никаких заявлений в полицию Фарго.

– Вот тут вы ошибаетесь! – возражает Фидельман.

Голос у него дрожит. И ноги дрожат.

– Нет, – настаивает А Ра. – Не ошибаюсь. Я знаю точно.


– Почему вы так уверены? – спрашивает жена Бобби. У нее быстрые птичьи жесты и яркие птичьи глаза.

– Потому что мы не сядем в Фарго. Через несколько минут после того, как выпустили ракеты, наш самолет прекратил кружить над аэропортом. Разве вы не заметили? Мы уже довольно давно перестали летать кругами. И сейчас летим на север.

– Откуда вы знаете? – сомневается маленькая женщина.

– Солнце слева от самолета. Значит, движемся на север.

Бобби и его жена выглядывают в окно. Жена издает согласное и уважительное: «М-м!»

– А что к северу от Фарго? – спрашивает она. – И зачем нам туда лететь?

Бобби медленно поднимает руку ко рту: жест, который может означать раздумье, но А Ра видит в нем иной смысл. Бобби понял, почему они не приземлились в Фарго, – и не хочет говорить об этом вслух.

Стоит закрыть глаза, и А Ра ясно видит ядерные боеголовки: они уже покинули атмосферу Земли, добрались до вершины своей смертоносной параболы и теперь, повинуясь силе тяготения, падают вниз. Быть может, не пройдет и десяти минут, как они обрушатся на другую сторону света. А Ра видела не меньше тридцати ракет: на двадцать больше, чем требуется, чтобы уничтожить страну размером меньше Новой Англии. А те тридцать, что взмыли в небо у них на глазах, – несомненно, лишь малая часть всего выпущенного арсенала. Такой удар требует пропорционального ответа; и можно не сомневаться, что траектории американских МБР пересеклись с путями сотен ракет, летящих в обратном направлении. Что-то пошло не так, чудовищно не так – и, наверное, это было неизбежно. К геополитическому фитилю поднесли огонь: рано или поздно должен прозвучать взрыв.

Впрочем, А Ра закрывает глаза не для того, чтобы воображать летящие ракеты. Она хочет вернуться в Чеджу. К разноцветным карпам в реке. К чудным вечерним ароматам цветов и свежесрезанной травы. К отцу, что стоит на мосту, опершись локтями на перила, и лукаво улыбается ей.

– Этот мужик… – ноет Фидельман. – Этот мужик. И его чертова жена. Болтают про «азиатов». Сравнивают людей с муравьями. Выливают людям пиво на голову. Этот мужик и его чертова жена привели к власти таких же тупых безответственных уродов, как они сами, – и вот результат! Видите, к чему это привело? Видите?!

Голос дрожит. Кажется, он вот-вот заплачет.

А Ра снова открывает глаза.

– Этот мужик и его чертова жена на одном самолете с нами. Мы все сейчас в одном самолете. – Она переводит взгляд на Бобби и его жену; те тоже слушают. – Неважно, как мы сюда попали. Важно, что все мы теперь здесь. В небесах. В беде. Бежим от того, что гонится за нами по пятам. – Она улыбается; и ей кажется, что ее улыбка похожа на отцовскую. – В следующий раз, когда вам захочется вылить на кого-нибудь пиво, лучше отдайте его мне. От глотка пива я сейчас не откажусь.

Мгновение Бобби смотрит на нее как завороженный, широко раскрытыми глазами, и вдруг смеется, громко и весело.

– Но почему мы летим на север? – спрашивает его жена. – Ты думаешь, они могут ударить по Фарго? Могут ударить по нам? Прямо по середине Соединенных Штатов?

Бобби молчит, и она переводит взгляд на А Ра.

Та не знает, что сказать, – не знает, станет ли правдивый ответ новым ударом или актом милосердия. Впрочем, ее молчание – уже ответ.

Женщина плотно сжимает губы. Смотрит на своего мужа и произносит:

– Если нам всем предстоит умереть, хочу, чтобы ты знал: Роберт Джереми Слейт, ты был мне хорошим мужем, и я буду счастлива умереть рядом с тобой.

Бобби поворачивается к жене, звучно ее целует и говорит:

– Шутишь, что ли? Да я до сих пор поверить не могу, что за меня, жирдяя, такая красавица согласилась пойти! Это же все равно что миллион в лотерею выиграть!

Фидельман пожирает их гневным взглядом.

– Черт бы вас побрал! Не смейте делать вид, что вы такие же люди! – И, скомкав мокрую от пива бумажную салфетку, бросает ее Бобби Слейту в лицо.

Салфетка попадает Бобби в висок. Толстяк поворачивается, смотрит на Фидельмана… и снова смеется, тепло, по-доброму.

А Ра откидывает голову на спинку кресла и закрывает глаза.

Вокруг нее ласковый весенний вечер, она идет вдоль реки к мосту, а с моста на нее смотрит отец.

Она ступает на каменный свод, и отец протягивает ей руку и ведет в благоуханный сад, где уже начинаются танцы.





Кейт Бронсон, кабина пилотов




К тому времени, когда Кейт Бронсон заканчивает полевую обработку ссадины на голове у Форстенбоша, стюард начинает ворочаться и стонать. Она снимает с него очки, кладет в нагрудный карман. Левое стекло треснуло при падении.

– Никогда в жизни, – говорит Форстенбош, – за двадцать лет работы я не падал в самолете! Я же в небесах как Фред Астер! Нет, как Грейс Келли – могу всю работу стюардов выполнять в одиночку, задом наперед и на каблуках!

– Не видела ни одного фильма с Фредом Астером, – признается Кейт. – Я из тех девчонок, что предпочитают Слая Сталлоне.

– Деревенщина! – фыркает Форстенбош.

– Еще какая! – соглашается Кейт и слегка сжимает его руку. – Нет-нет, не вставай пока. Отдыхай.

Она легко вскакивает на ноги и садится на свое место рядом с Уотерсом. Ракеты сбили с толку систему визуализации, несколько минут она мигала сотней красных огоньков, но сейчас пришла в норму. Поблизости нет никого и ничего, кроме других самолетов, да и тех немного – большинство все еще кружит над Фарго. Пока Кейт возилась с Форстенбошем, капитан Уотерс развернул самолет в новом направлении.