Полуночная роза

Уходя к себе после этого задушевного разговора, я подумала, что даже она не одобрила бы мой выбор, если бы знала, о ком я мечтаю.





22

Ноябрь 1918, Северная Франция




Дитя мое, я не буду вдаваться в подробности, что мне пришлось увидеть, когда я ухаживала за нашими бедными мальчиками во Франции. О том, что там творилось, можно прочесть в учебниках истории. Скажу лишь, что это было ужасно.

Не прошло и месяца после начала занятий, как меня отправили во Францию. Я быстро овладела основами профессии, а медсестер на передовой не хватало. Страшные воспоминания о том времени навсегда запечатлелись в моей душе. Я приходила в отчаяние, наблюдая, как представители человечества уничтожают себе подобных, и моя вера подверглась суровым испытаниям.

В детстве, когда мама брала меня в поездки по окрестностям Джайпура, мне приходилось видеть человеческие страдания. Во всяком случае, я была подготовлена к этому лучше, чем большинство моих товарок. Представляешь, однажды я встретила Неда, брата моей подруги Шарлотты. Он попал в наш полевой госпиталь с ранением в голову. Перевязывая его рану, я радовалась, что вижу знакомое лицо из мирной жизни. Должно быть, Нед чувствовал то же самое. Когда он пошел на поправку, в редкие свободные часы мы ездили гулять в городок под названием Альбер. Мы говорили о книгах, об искусстве и театре – обо всем, что хоть немного отвлекало от страшной реальности.

Мы гуляли с Недом и в день, когда объявили перемирие. К тому времени окопы наполовину опустели в результате кровопролитной битвы на Сомме. Кроме того, власти не видели смысла в отправке нового пушечного мяса, поскольку стало очевидно, что немцам осталось только сдаться.

Вместе с другими медсестрами и солдатами мы отправились на джипе в Альбер, не смея поверить, что это правда. Городскую площадь запрудили военные всех национальностей – англичане, французы, американцы, даже индийцы. Сборный оркестр играл веселую какофонию мажорных мелодий.

Я живо помню, что, когда начали запускать салюты, вся площадь вдруг притихла. Люди боялись, что их неправильно информировали и это немецкие ракеты. Зато когда небо озарилось разноцветными фейерверками, все поняли, что наступил мир.

Салюты закончились, мы с Недом танцевали в толпе под звуки джазового оркестра. Вдруг кто-то похлопал меня по плечу. Я обернулась и увидела Дональда Астбери, повзрослевшего и возмужавшего.

– Это ты, Анахита?

– Дональд?!

Я затаила дыхание, не веря своим глазам.

– Да. Селина писала, что ты ушла на фронт медсестрой! Какая счастливая случайность, что я тебя нашел!

Нед стоял по стойке «смирно» – Дональд был офицером, поэтому я поспешила представить их друг другу.

Дональд смотрел на меня с любовью.

– Знаете ли, сержант Брукнер, в последний раз я видел эту юную леди, когда ей было пятнадцать лет. А теперь… Вы только посмотрите на нее! – В его глазах отражалось неподдельное восхищение. – Анни! Как ты выросла! Я с трудом тебя узнал! Это Анни сказала мне, что я доживу до конца войны, – продолжал объяснять он Неду. – Анни, там, в окопах, я постоянно перечитывал твое письмо и начинал верить, что останусь жив. И вот я здесь! – Его осунувшееся лицо вновь озарилось улыбкой.

Музыканты заиграли «Позволь мне называть тебя любимой».

– Не возражаешь, старик, если я потанцую с Анни? – спросил Дональд у Неда.

– Разумеется, нет, сэр, – грустно ответил тот.

– Спасибо. Пойдем, Анни, отпразднуем этот счастливый случай.

Дональд взял меня за руку и потянул в толпу. Стыдно признаться: я так и не вернулась к Неду. Мы с Дональдом протанцевали весь вечер, отмечая начало новой жизни.



– Не могу поверить, как ты повзрослела! – в сотый раз повторял Дональд. – Ты такая красивая, Анни!

– Не выдумывай, – краснела я, – моему платью три года, и я не помню, когда была в парикмахерской.

– У тебя великолепная прическа! – говорил он, проводя рукой по моим волосам. – Ты прекрасна! Нам суждено было встретиться.

Я понимала, что все в этот вечер находятся в состоянии неописуемой эйфории. Дональд осыпал меня комплиментами и говорил, что три года думал обо мне каждый день. Я старалась не принимать его излияния близко к сердцу, понимая, почему он это говорит.

Площадь наконец опустела. Мы сели на край фонтана, глядя на яркие звезды в морозном ноябрьском небе. Дональд предложил мне сигарету. Мы сидели, прижавшись друг к другу, и курили, как старые друзья.

– Просто не верится, что все закончилось, – сказал он.

– Да. Жаль, что мне пора возвращаться в госпиталь. Перемирие или нет, я нужна своим пациентам – больным и раненым.

– Я уверен, что ты вернула их к жизни. Ты прирожденная медсестра, Анни.

– Так грустно, когда люди умирают, – вздрогнула я. – Я делала все, что могла, но это не всегда помогало. Наверное, буду работать медсестрой и дальше, когда война закончится.

– Она уже закончилась, милая Анни! – напомнил он, и мы радостно улыбнулись друг другу.

– Мне правда пора возвращаться. Сестра-хозяйка с меня три шкуры сдерет.


– Сегодня – вряд ли. Но если тебе надо идти, я тебя провожу.

– Тебе ведь не по дороге? – спросила я, вставая.

– Не важно, сегодня я могу пройти хоть тысячу миль.

Рука в руке, мы вышли из городка и оказались на пустынной дороге. В воздухе пахло гарью.

– Знаешь, я правда верю, что ты – мой талисман, – сказал Дональд, когда мы подошли ко входу в лагерь, где находился мой госпиталь. – Я много раз рисковал жизнью и не получил даже пустяковой царапины.

– Я знала, что ты родился счастливчиком, – улыбнулась я.

– Возможно, но поверить в это помогла мне ты. Доброй ночи, Анни.

Дональд наклонился и поцеловал меня в губы. Это был очень долгий поцелуй.



Следующие две недели у меня было много работы – мы готовили оставшихся пациентов к отправке в Англию. Дональд приезжал каждый вечер на джипе и вез меня гулять. Другие медсестры поднимали брови и шушукались.

– У нашей Анни появился поклонник, да еще офицер, и руки-ноги на месте. Счастливая! – беззлобно подтрунивали они.

Я отчаянно старалась закрыть свое сердце от Дональда, зная, что это может плохо кончиться. В те счастливые дни, в мире без правил и условностей, где никто не указывал нам, как себя вести и кого любить, ни один из нас не заговаривал о будущем. Мы просто жили сегодняшним днем, ценя каждое мгновение, проведенное вместе.

Дело шло к закрытию госпиталя, мне предстояло возвращаться в Англию на санитарном судне с оставшимися пациентами, и мы оба горели, как в лихорадке, отчаянно страшась предстоящей разлуки.

– Мы увидимся в Лондоне? – вновь и вновь допытывался Дональд в наш последний вечер. – И ты приедешь в Астбери-холл, правда? Ты ведь знаешь, тебя все там просто обожают.

– Все, кроме твоей мамы. – Я закатывала глаза, удобно устроившись в его объятиях.

– Не обращай внимания, ей никто не нравится. Господи, я с таким нетерпением ждал окончания войны, а теперь как подумаю, что надо ехать в поместье к дорогой мамочке… – Он болезненно поморщился. – Астбери по закону перешло ко мне, когда мне исполнился двадцать один год, пару недель назад. Теперь за него отвечаю я.

– Да уж, тебе придется попотеть, – ответила я, понимая, что это еще мягко сказано.

– Где ты остановишься?

– В больнице в Уайтчепел, куда меня отправляют с пациентами, есть общежитие для медсестер. В обозримом будущем я буду работать там.

– Анни, – умоляющим тоном произнес вдруг Дональд, – пожалуйста, останься сегодня со мной. Поехали в город, я снимаю там комнату. По крайней мере, побудем вместе еще несколько часов.

– Я…

– Не бойся, Анни, я джентльмен, и ты можешь не опасаться за свою честь.

– Конечно, я поеду с тобой.

Той ночью случилось неизбежное: как повелось с сотворения мира, без памяти влюбленные друг в друга мужчина и женщина не могли удовлетвориться объятиями и поцелуями. В темноту комнаты струился сквозь жалюзи мягкий свет фонарей, Дональд бережно раздевал меня, и я ни капельки не чувствовала себя виноватой. Он обцеловал каждый сантиметр моего тела, мы слились в одно, и я вновь поверила в богов и в человечество.

– Я люблю тебя, милая Анни, – простонал он, – я должен быть с тобой, ты нужна мне…

– Я тоже люблю тебя и всегда буду любить, – прошептала я ему в ухо, и нас захватила новая волна страсти.





23




После возвращения в Англию я не видела Дональда целый месяц. Он впервые за три года провел Рождество с семьей в Астбери-холле, однако писал мне каждый день длинные, сердечные письма: как сильно скучает и с каким нетерпением ждет встречи.

В ответных посланиях я описывала, как проходят мои дни в больнице. Хотя мое сердце разрывалось от любви к нему, я сдерживалась и не выплескивала чувства на бумагу. Вернувшись в Англию, я стала рассуждать более практично, понимая, что нельзя отдаваться эмоциям, поскольку у наших отношений нет будущего. В больнице хватало работы, которая отвлекала меня от грустных мыслей. Однажды после Нового года меня вызвала старшая медсестра.

– Медсестра Чаван, – сказала она, – сегодня мы говорили о вас с врачами. Все согласились, что у вас есть склонность к медицине. Вы прекрасно проявили себя во Франции, и ваша работа здесь заслуживает высочайших похвал.

– Благодарю, – с чувством произнесла я.

До того дня я ни разу не слышала, чтобы эта суровая женщина кого-нибудь похвалила.

– Перед отправкой во Францию вы прошли только основной курс в качестве помощницы медсестры, не так ли?

– Да, – ответила я, – но рабочих рук не хватало, и я многому научилась у врачей в процессе работы. Я умею профессионально накладывать швы, перевязывать раны, делать инъекции, а еще помогала врачам проводить срочные операции.