После

– Это еще не решено, мы это даже не обсуждали.

– Обсуждали. Я сказал, что туда не пойду, так что расслабься, Тереза.

– Ну, ты, возможно, не собираешься, а я пойду. На этой неделе я собираюсь зайти к твоему отца, потому что Карен хочет научить меня печь, – говорю я.

Он смотрит на меня, стиснув зубы.

– Ты не пойдешь туда. И что, вы с Карен теперь – лучшие друзья? Ты едва ее знаешь.

– Ну и что? Я и тебя мало знаю.

Его лицо меняется, и я чувствую себя подавленно, но это действительно так.

– Почему с тобой так сложно? – говорит он сквозь зубы.

– Потому что ты указываешь мне, что делать, Хардин. Не надо так поступать. Если я хочу пойти на свадьбу, то пойду, и я действительно хотела бы, чтобы ты пошел со мной. Это может быть весело – может, ты даже хорошо проведешь время. Это много значит для твоего отца и Карен, хотя тебя это и не волнует.

Он ничего не отвечает, только глубоко вздыхает. Я снова поворачиваюсь к окну. Остаток пути проходит в тишине; мы оба слишком злы, чтобы разговаривать. Когда мы подъезжаем к братству, Хардин берет мою сумку и вешает ее на плечо.

– Кстати, почему ты в братстве? – спрашиваю я.

Меня мучает этот вопрос с тех пор, как я первый раз оказалась в его комнате.

Он опять глубоко вздыхает. Мы поднимаемся по лестнице.

– Потому что когда я согласился сюда приехать, общежития были переполнены, и поскольку я не хотел жить с отцом, это был один из нескольких оставшихся вариантов.

– Но почему ты остановился именно на этом братстве?

– Потому что я не хочу жить с отцом, Тесса. А кроме того, посмотри на дом; он классный, и у меня самая большая комната.

Хардин слегка усмехается, и я радуюсь, что его гнев проходит.

– Я имею в виду, почему ты не живешь за пределами кампуса? – спрашиваю я, но он лишь пожимает плечами.

Может, для этого нужно подрабатывать, а он не хочет. Я молча иду к нему в комнату и жду, пока он откроет. Почему он так упорно желает, чтобы никто туда не заходил?

– Почему ты не разрешаешь никому оставаться в твоей комнате? – спрашиваю я, и он закатывает глаза.

Он ставит мою сумку на пол.

– Почему ты всегда задаешь столько вопросов? – стонет он, усаживаясь на стул.

– Не знаю. А почему ты не хочешь ответить на них? – спрашиваю я, и он не отвечает. – Можно я повешу одежду? В сумке она помнется.

Он секунду думает, потом кивает и вынимает из шкафа вешалку. Я беру юбку и блузку и вешаю, не обращая внимания на кислое выражение, с которым он разглядывает мой наряд.

– Завтра мне надо встать раньше, чем обычно. Я должна быть на автовокзале в восемь сорок пять; остановка – через три улицы отсюда и в двух кварталах от редакции.

– Что? Ты идешь туда завтра? Почему ты мне не сказала?

– Я говорила. Просто ты был слишком занят, дулся на меня и не обратил внимания, – парирую я.

– Я тебя отвезу; тебе не надо будет идти туда и час трястись в автобусе.

Сначала я хочу отказаться, чтобы позлить Хардина, но потом решаю согласиться. Машина Хардина – намного более удобный способ попасть куда надо, чем переполненный автобус.

– Я собираюсь купить машину в ближайшее время; теперь без нее не обойтись. Если я получу там стажировку, мне придется ездить туда три раза в неделю.

– Я бы мог тебя подвозить, – говорит он, и голос его понижается почти до шепота.

– Я хочу завести собственную машину. Меньше всего мне нужно, чтобы ты, рассердившись, не стал бы меня подвозить.

– Этого никогда не будет, – говорит он серьезно.

– Это возможно. Тогда я попаду в тупик, пытаясь разыскать нужный автобус. Нет уж, спасибо, – отвечаю я полушутя-полусерьезно.

Я искренне считаю, что могла бы положиться на него, но не хочу рисковать. Просто он слишком капризный.

Хардин включает телевизор и встает, чтобы переодеться. Я слежу за ним. Как бы я ни была раздражена, я не могу пропустить возможность посмотреть, как он переодевается. Он стягивает через голову футболку, и я смотрю, как перекатываются мышцы под его кожей, когда он расстегивает и снимает джинсы. Я думаю, что он собирается остаться в трусах, но Хардин вынимает из шкафа хлопчатобумажные штаны и надевает. Он остается без рубашки, к моей радости.

– Вот, – бормочет он и протягивает мне футболку, которую только что снял.


Я не могу сдержать улыбки и беру ее. Наверно, это то, что нас роднит; ему нравится, что я сплю в его футболках, так же как мне нравится запах его одежды. Хардин переключает внимание на телевизор, и я следую его примеру: надеваю его футболку и легкие штаны. Штаны напоминают синтетические легинсы, только удобнее. После того, как я складываю лифчик и одежду, Хардин снова смотрит на меня. Он откашливается и без стеснения меня оглядывает.

– Это… хм… действительно сексуально.

Я краснею.

– Спасибо.

– Намного лучше, чем в твоих бесформенных штанах, – дразнит он меня, и я смеюсь, усаживаясь на пол.

Как ни странно, в его комнате мне очень уютно. Не уверена, это из-за книг или из-за Хардина.

– Ты это серьезно сказала в машине, что едва меня знаешь? – тихо спрашивает он.

Вопрос застает меня врасплох.

– Вроде того. Ты не такой простой, чтобы быстро тебя узнать.

– А мне кажется, что я тебя знаю, – говорит он, когда наши взгляды встречаются.

– Да, потому что я позволяю себя узнать. Я рассказываю тебе о себе.

– Я тоже рассказываю о себе. Может быть, кажется, что это не так, но ты знаешь меня лучше, чем кто-либо другой.

Он смотрит вниз, затем снова мне в глаза. Он смотрит печально и открыто, так не похоже на его обычную агрессивность. Я не знаю, что ответить на его признание; я чувствую, что мы знаем друг друга на каком-то глубоком, личном уровне, гораздо более глубоком, чем просто отрывочные фрагменты информации, но этого недостаточно. Мне нужно знать больше.

– Ты тоже знаешь меня лучше, чем кто-либо, – говорю я.

Он знает меня, реальную Тессу. Не Тессу, которой я притворяюсь перед мамой и даже перед Ноем. Я рассказывала Хардину, как ушел мой отец, что мне не нравится в маме, про мои страхи – то, чего я никому не рассказывала. Хардин, видимо, доволен полученной информацией; улыбаясь, он соскакивает со стула и придвигается ко мне. Он берет мои руки в свои и тянет к себе.

– Что бы ты хотела знать, Тесса? – спрашивает он.

Я таю. Наконец-то он готов рассказать о себе. Я теперь гораздо ближе к тому, чтобы выяснить, почему этот тяжелый, злой человек иногда может быть таким прекрасным.

Мы с Хардином лежим на кровати, глядя в потолок, и я задаю ему сотню вопросов. Он рассказывает о городе, где он вырос, Хэмпстеде, и как хорошо там жилось. О первом шраме на колене, который он получил, когда учился кататься на велосипеде без дополнительных колес, и как его мать испугалась крови. В тот день – весь тот долгий день, – когда мама учила его кататься на велосипеде, отец провел в баре. Он рассказывает о начальной школе, как он большую часть времени читал. Он никогда не был особенно общительным, а когда стал старше, его отец пил все больше, и родители ругались все чаще. Рассказывает, как его выгнали из школы за драку и как мать умоляла позволить ему вернуться. Он начал набивать тату в шестнадцать; его друг делал их в подвале своего дома. Первая татуировка была звезда, после первой ему хотелось еще и еще. Он говорит, что нет особого объяснения, почему он не забивал спину; просто еще не собрался. Он ненавидит птиц, несмотря на то что на его ключицах есть две татуировки с птицами, и любит классические автомобили. Лучшим днем в его жизни был тот, когда он научился водить машину, а худшим – когда родители развелись. Отец бросил пить, когда сыну исполнилось четырнадцать, и теперь пытается наверстать эти ужасные годы, но для Хардина это время уже безвозвратно прошло.

От всей этой информации у меня кружится голова. Я чувствую, что, наконец, его понимаю. Есть еще многое, что я хотела бы знать о Хардине, но он засыпает, рассказав мне об игрушечном домике из картонных коробок, который они с другом и мамой сделали, когда ему было восемь лет. Я смотрю, как он спит, и теперь он кажется намного моложе. Я знаю о его детстве, оно было бы счастливым, если бы отцовское пьянство его не испортило и не вырастило сегодняшнего озлобленного Хардина. Наклонившись, целую его в щеку и ложусь рядом.

Не хочу его будить и осторожно тяну одеяло к себе. В ту ночь в моих снах мелькают мальчики, падающие с велосипеда.

– СТОЙ!

Я мгновенно вскакиваю от страдальческого голоса Хардина. Смотрю на место, где он лежал, затем наклоняюсь к краю кровати и вижу, как он бьется на полу. Вскочив, я подхожу к нему и осторожно трясу за плечи, пытаясь разбудить. Я помню, как трудно это было сделать в прошлый раз, и наклоняюсь, обхватив вырывающееся тело. С его красивых губ срывается стон, и глаза неожиданно распахиваются.

– Тесс, – задыхаясь, произносит Хардин и обнимает меня.

Он тяжело дышит, весь мокрый от пота. Я хочу расспросить о кошмарах, но боюсь быть назойливой: он и так рассказал мне больше, чем я ожидала.

– Я здесь, здесь, – говорю я, успокаивая его.

Протягиваю руку, помогая ему встать и вернуться на кровать. Глаза его встречаются с моими, и ужас постепенно из них исчезает.

– Я думал, ты ушла, – шепчет он.

Мы ложимся, он прижимает меня к себе как можно теснее. Я провожу рукой по его влажным непослушным волосам, и он закрывает глаза.

Я молчу. Просто продолжаю массировать ему кожу головы, стараясь успокоить.

– Никогда не оставляй меня, Тесс, – шепчет он, снова проваливаясь в сон.

От этого сердце чуть не разрывается; я понимаю, что пока он хочет, чтобы я была рядом, я буду с ним.





Глава 57




На следующее утро я просыпаюсь раньше Хардина и стараюсь повернуться и высвободить ноги, не разбудив его. Вспоминаю, как он повторял мое имя, словно спасение, и как он раскрывал свои тайны. От этого опять внутри все сжимается. Этой ночью он был так беззащитен и так открыт, что я еще больше хочу заботиться о нем. Глубина чувства меня пугает; я понимаю, что могу назвать его, но еще не решаюсь. Я беру плойку и косметичку Стеф, естественно позаимствованную с ее разрешения, и спускаюсь в ванную. В коридоре пусто, в дверь никто не ломится, пока я собираюсь. Но когда я возвращаюсь в комнату, мне везет меньше. Навстречу мне по коридору идут три парня, и один из них – Логан.

– Привет, Тесса! – ласково говорит он, демонстрируя свою безупречную улыбку.