Рабыня страсти

— Четыре динара! Это чересчур щедрая плата, госпожа! — с присущей ей от природы честностью запротестовала Мариам.

— Нази вполне может себе это позволить, — сказала Зейнаб. — К тому же ты сполна отработаешь эти деньги. Твой господин честен и благороден, но кое в чем невыносим. И потом, тебе предстоит заботиться о мальчике, Мариам Га-Леви! Ему необходимо дать образование. А золото ему потребуется для того, чтобы в один прекрасный день открыть свое дело и стать достойным богатой невесты… Так ведь? А я попрошу тебя лишь об одном одолжении, Мариам. Пожалуйста, клади каждый день свежие цветы на могилу моей дочери! Она покоится здесь, в саду, в объятиях своей нянюшки Абры, твоей соотечественницы. Они недавно умерли от сыпного тифа. Это единственное, что оставляю я здесь…

Мариам Га-Леви была глубоко тронута просьбой Зейнаб. Да, эта женщина — добрая мать…

— Я выполню твой завет, моя госпожа. Верь мне, — пообещала она. — А как звали твою дочь?

— Принцессу звали Мораимой. — Голос Зейнаб прервался, а на глаза навернулись слезы — она все еще не в силах была выговорить имя дочери, при этом не расплакавшись… Да, Зейнаб уже понимала, что Мораима скончалась бы так или иначе, но все еще терзалась виною за то, что не была в этот тяжелый момент рядом с ребенком…

— Я провожу Мариам Га-Леви на кухню, — вовремя вмешался Наджа. — К тому же ей надо осмотреть ее комнаты, госпожа. И, поманив Мариам пальцем, Наджа поспешил прочь, давая госпоже возможность овладеть собою.

— Она любила свое дитя… — понимающе кивнула Мариам Га-Леви.

— Мы все любили маленькую госпожу Мораиму, — тихо промолвил Наджа.

Гардероб невесты положено было обновить полностью. А поскольку Зейнаб взяла на себя заботы об устройстве хозяйства Нази и прочих его нуждах, то Хасдай в свою очередь озаботился приданым невесты: он и оплачивал расходы, и подыскивал искусных портних. Вскоре мастерицы прибыли в дом, куда навезли уже уйму роскошных и ярких тканей. Надобно было нашить множество сорочек, панталон, кафтанов, накидок, покрывал, и Бог еще знает чего… Каждая вещь заботливо и искусно расшивалась серебром и золотом, отделывалась бесценными геммами. Теплые зимние одежды простегивались или подбивались драгоценными мехами. Приезжал дамский башмачник, чтобы снять мерку с изящной ножки Зейнаб — ведь молодая женщина, которой вскоре предстояло стать супругой князя Малики, должна была быть изысканно обута! Работа кипела вовсю — и вот уже через полмесяца все было готово.

Хасдай сделал Зейнаб свадебный подарок — дивное колье, усыпанное бриллиантами и чистейшей воды сапфирами:

— Я ведь до сих пор ничего тебе не дарил… Мне бы это и в голову не пришло, не спроси меня сам калиф о том, что я подарю тебе на свадьбу…

Зейнаб была потрясена его щедростью:

— Я не знаю, что и сказать, господин мой… Это дивный подарок!

— Абд-аль-Рахман тоже прислал что-то для тебя. — И Хасдай вручил Зейнаб небольшой бархатный мешочек.

Развязав его, Зейнаб высыпала содержимое себе на ладонь — и ослеплена была блеском и сиянием сказочных самоцветов. У нее перехватило дыхание — это было целое состояние!

— Поблагодари его от моего имени, но передай ему вот еще что… Что самый желанный дар для меня был тот, о котором я единственный раз просила его… Скажи ему, что я скорблю всем сердцем — ведь я не смогла его уберечь…

Некоторое время они молчали. Потом Зейнаб встряхнула золотой головкой и сказала:

— А ведь и у меня для тебя есть прощальный подарок, Хасдай. Но сперва пойдем и искупаемся вместе.

Новая прислужница Зейнаб — девушка, окрещенная Раби, — одновременно постигала и новый для нее язык, и обычаи… Неизвестно, что было трудней: ломать язык, с трудом выговаривая слова незнакомого наречия или прислуживать в бане обнаженным мужчине и женщине одновременно… Щечки девушки пылали, и жар от раскаленной каменки тут был вовсе ни при чем. Но за короткое время Раби успела уже всем сердцем привязаться к госпоже и готова была сделать для нее все — даже обнажиться, выполняя свои обязанности банщицы, перед посторонним мужчиной.

Раби заранее предвкушала путешествие — Зейнаб уже рассказала девушке о предстоящем браке. Раби пытала госпожу:

— А что, там, куда мы едем, все тоже в бане голышом ходят, госпожа?

Зейнаб кивнула с озорным блеском в глазах и, повернувшись к Хасдаю, сказала:

— Бедняжка Раби еще совсем дикарка… Наджа с хохотом рассказывал мне, как в первый раз привел ее в баню — она наотрез отказывалась раздеваться! Он в лепешку расшибся, уговаривая ее — ведь она практически не понимает языка! И вот, вконец отчаявшись, он взял да разделся сам… Раби же с визгом выскочила в сад, а бедный Наджа вынужден был одеться и прийти ко мне, умоляя разыскать беглянку и объяснить ей, что так положено и нет в этом «ничего непристойного…

Хасдай от души расхохотался:

— Этот мучительный румянец вовсе ее не красит — да еще эта россыпь веснушек… Думаю, мне следует всеми силами сдерживаться, чтобы не напугать бедняжку до смерти — ну, ты понимаешь, о чем я…

Зейнаб отпустила Раби, и они вдвоем с Хасдаем воротились в спальню. Там изумленный Нази обнаружил дивной красоты юную женщину. Она была совершенно обнажена. Кожа ее, молочно-белая, контрастировала с дивными черными кудрями, а яркие фиалковые глаза так и лучились… Хасдай-ибн-Шапрут ошеломленно уставился на нее — и вдруг ощутил уже знакомое ему волнение крови… Он поглядел на Зейнаб.

Она ответила ему нежной улыбкой.

— Это Нилак. Она персиянка, живет на Улице Куртизанок в городе. Она станет навещать тебя каждую среду и воскресенье. Постарайся не забывать об этом, Хасдай, и не томить девушку одиночеством, — поддразнила его Зейнаб. Затем взяла его за руку:

— Иди сюда, мой господин… Сейчас мы с Нилак подарим тебе минуты блаженства… — Она подвела Нази к постели, и они все втроем улеглись на нее.

— Поцелуй девушку, — велела ему Зейнаб.

К своему собственному удивлению, Нази сам этого жаждал. Он заключил Нилак в свои объятия и губами нашел ее рот. Дыхание девушки было свежим, а поцелуй — опьяняюще-страстным… Тело ее издавало аромат сирени. Разомкнув объятия, он спросил:

— Ты умеешь говорить, Нилак?

— Разумеется, господин мой Хасдай, — рассмеялась она. Смех ее был звонок и заливист, словно журчанье ручейка, бегущего по цветным камушкам, а голос благозвучен и мелодичен. — Я польщена тем, что госпожа Зейнаб выбрала именно меня, чтобы служить тебе…

Нази снова взглянул на Зейнаб, протянул руки и обнял ее. Она медленно потянулась к его губам и нежно поцеловала его. Хасдай вдруг отчетливо осознал, что никогда прежде и не воображал себе, что может оказаться в подобной ситуации… Переводя взгляд с одной красавицы на другую, он честно сказал:

— Я потрясен, милые мои, но понятия не имею, что делать дальше… У меня всего лишь пара рук, да вот еще губы, ну и…

Женщины звонко рассмеялись, а Нилак сказала:

— Предоставь все нам, мой господин. Ты вскоре убедишься, что с легкостью ублажишь нас обеих… — Гибким движением скользнув из его объятий, она окутала его облаком своих черных волос и, взяв в рот его член, принялась посасывать…

А тем временем Зейнаб, нежно обхватив голову Хасдая, дразнящим движением проводила язычком по его губам… Губы его раскрылись — и горячие языки переплелись, играя. Одновременно руки мужчины нашли нежную грудь и принялись ее ласкать… Голова Хасдая шла кругом от невероятных ощущений. Зейнаб чуть приподнялась — и пальцы его тотчас же нашли венерин холм, проникли меж потайных губок, стали умело ласкать тайную жемчужину, время от времени погружаясь в горячие недра, имитируя движения члена…


— Вот и готово… — сказала Нилак. И, пока она опускалась на возбужденный член, мало-помалу вбирая его в себя, Зейнаб вытащила из-под головы и плеч Хасдая все подушки. Руки его инстинктивно потянулись к высокой груди Нилак, а Зейнаб тем временем присела на корточки, предоставив все свои сокровища губам и языку Нази. Горячий и искусный язык тотчас же стал порхать взад-вперед по крошечному средоточию женственности, твердевшему и наливавшемуся прямо у него на глазах. Сердце Нази бешено колотилось. Все чувства его воспламенились. Сознание его время от времени затуманивалось — столь сильны и необычны были эти сладострастные ощущения… Любовный сок извергнулся из его чресел с силой, неведомой прежде… Обе женщины уже стонали и вскрикивали от наслаждения — и вот все трое распростерлись без сил на ложе, сплетясь в единый клубок, истомленные и удовлетворенные…

Когда, наконец, сердце Зейнаб перестало колотиться, словно пойманная пташка в силках, она спросила Нази:

— Так ты согласен, чтобы Нилак навещала тебя, господин мой? — Она нежно улыбнулась Хасдаю.

— Разумеется, я буду счастлив, — страстно воскликнул он, вновь заключил девушку в объятия и поцеловал ее сочные губы. — Ты сегодня подарила мне минуты счастья, Нилак. Я рад буду видеть тебя здесь.., после того как госпожа Зейнаб уедет.

— Благодарю тебя, господин мой, — учтиво и нежно отвечала Нилак. Затем, поднявшись с ложа, она выскользнула из спальни.

— Она вернется? — спросил Нази Зейнаб. — Она совершенно восхитительна — и вместе с тем так непохожа на тебя, Зейнаб! Да, я всячески отнекивался, но теперь сердечно благодарен тебе за то, что ты отыскала мне ее… Уверен, мы проведем с нею немало сладких ночей.

— Нынче она не воротится, мой господин, — отвечала Зейнаб. — Я лишь хотела, чтобы впервые вы с нею встретились в моем присутствии, чтобы ты более не стеснялся незнакомки. Ты был великолепен, господин мой. Я была хорошей наставницей…

А утром, проснувшись, Зейнаб не обнаружила подле себя Хасдая, но на подушке лежал свежесорванный цветок — белая пышная гардения. Зейнаб улыбнулась с нежностью. Какая жалость, что Хасдай не собирается жениться! Он настоящий романтик! Она от всего сердца надеялась, что юная куртизанка Нилак сумеет оценить Нази по достоинству — но, возможно, Хасдай и не раскроется перед Нилак так, как перед нею, Зейнаб, первой женщиной, с которой рука об руку вошел в дивный мир страсти…

Зейнаб увиделась с Хасдаем лишь через двое суток, в день своего отъезда. А предстояло ей проплыть вниз по Гвадалквивиру до самого устья, затем посуху добраться до Джабал-Тарака, пересечь воды пролива и оказаться уже в Ифрикии, где ее должны были со всеми почестями встречать посланные из Малики. Все ее приданое и пожитки были уже погружены на борт корабля, носящего громкое имя» Абд-аль-Рахман «. Наджа, Аида и Раби были вне себя от волнения, когда приехал Нази с пышным эскортом, дабы препроводить Зейнаб на борт судна. Хасдай-ибн-Шапрут явился во всем блеске — в прекраснейших парчовых одеждах, изукрашенных жемчугом и бриллиантами, а на гордой голове его красовался роскошный тюрбан.

— Нам надо успеть до отлива, госпожа, — почтительно сказал он и помог Зейнаб сесть в крытые носилки.

Когда они добрались до гавани, он лично проводил ее в специально оборудованную для нее каюту.

— Калиф лично посоветовал избрать такой маршрут — море частенько штормит поздней осенью. Корабль отплывет от Джабал-Тарака не ранее, чем установится хорошая погода. Мы оба от всего сердца хотим, чтобы твоей жизни ничто не угрожало, Зейнаб.

— А не было ли ответа от Карима? — полюбопытствовала она.

Хасдай покачал головой:

— Князь Малики не имеет ни малейшего представления о том, кого великий калиф посылает ему в качестве невесты, Зейнаб. В этом и заключается наша невинная шутка — искренне надеюсь, что ты простишь нас… Зная Карима, я уверен, что он вне себя от злости: ведь не может же он отказаться от невесты, которую посылает ему сам владыка! Воображаю себе, как он будет потрясен, когда увидит ту единственную, которую всем сердцем любит… — Нази притянул к себе Зейнаб и запечатлел на ее челе отеческий поцелуй:

— Да хранит тебя Господь, надзирающий за всеми нами! Да благословит он твое путешествие и твое будущее счастье! Я никогда не забуду тебя, моя дорогая. — Хасдай отступил на шаг и, кинув на Зейнаб прощальный взор, почтительно склонился и вышел из каюты.

Слезы неудержимо заструились из-под век Зейнаб. Он был ее любовником, ее добрым другом… Она будет скучать по нему. И если бы не его необыкновенная проницательность и столь же поразительная сердечность, не плыла бы она теперь навстречу любимому…» Я никогда не забуду тебя, Хасдай «, — тихо молвила Зейнаб ему вслед. Снаружи послышались крики матросов — они уже отвязывали канат, удерживающий корабль у пристани… Сердце ее вдруг преисполнилось сладким волнением. Она возвращается домой. Домой, в Малику. К своему Кариму!

— Невеста? Калиф шлет мне невесту? — Карим-ибн-Хабиб, князь Малики глядел на своего визиря Аллаэддинабен-Омара беспомощным взором.

— Да, мой господин, — неумолимо отвечал тот. — Калиф пишет черным по белому, что, по его мнению, тебе следует незамедлительно жениться и продолжить свой славный род — ты ведь последний мужчина из рода ибн-Маликов. Он пишет также, что давняя преданность твоей семьи должна быть достойно вознаграждена. Посему он решил самолично избрать для тебя достойную невесту. Она будет здесь примерно через месяц, господин мой.

— Но ведь я ясно сказал Хасдаю-ибн-Шапруту, что не намерен более жениться! — Карим разгневался: он чувствовал, что без вмешательства Хасдая тут не обошлось. — Также припоминаю, что уведомил Нази о том, что наследником моим станет сын покойной сестры. Почему он не передал, моих слов калифу, Аллаэддин?

— Возможно, он и сделал это, мой господин, — отве чал визирь. Он не был уверен, что следует доводить до сведения князя одну маленькую, но важную подробность: хотя письмо и подписано рукою калифа, но запечатано личной печатью Хасдая, а не Абд-аль-Рахмана… Будучи осмотрительным, он предпочел скрыть это от своего друга.

— Я не желаю никакой невесты, Аллаэддин! — сказал князь. — Мне достаточно трагедии с Хатибой! Словно животное, я совокупился с нею и зачал дитя, хотя ни в грош ее не ставил! Я не смогу снова так поступить! Нет, Аллаэддин, нет! — Он был непреклонен, а сапфировые глаза лучились решительностью.

— Ты не можешь оскорбить калифа! — возразил визирь. Он твой владыка. Карим, а ты всего лишь его слу га. — Аллаэддин-бен-Омар отбросил этикет и принялся взывать к здравому смыслу: Карим порою бывал до изумления упрям. — Подожди, по крайности, пока не увидишься с девушкой! Я знаю, что место Зейнаб никто в твоем сердце занять не властен, добрый мой друг, но вдруг этой девушке удастся доказать тебе, что в сердце твоем хватит места и для нее? Только не отталкивай… Карим перебил друга:

— Хочешь сказать, что я обязан принять эту.., эту женщину лишь потому, что ее посылает мне сам калиф Кордовы? Но это вовсе не означает, что я должен с нею спать!

— Ты спятил? — вскричал визирь. — В письме ясно сказано, что невеста твоя пользуется благосклонностью самого калифа Абд-аль-Рахмана! Если ты не станешь относиться к ней.., ну, подобающим образом, она же пожалуется ему!

— Если я ей это позволю. — Карим был неумолим. — Да, она будет жить в гареме, гулять по садику, но выходить никуда не сможет. Кстати, ничего особенного в этом нет — это вовсе не притеснение, а обычный мавританский обычай. А помощью слуг она не сможет воспользоваться — они убоятся моего гнева, Аллаэддин. Она будет беспомощна…

Да, — Ты и вправду безумец, — отвечал визирь.

— Вовсе нет. Я — князь Малики. И никто не вправе принуждать меня взять в дом жену, а уж тем более обрюхатить ее! Я не племенной жеребец, а девушка, кто бы она ни была, вовсе не кобыла! Я не могу так, Аллаэддин! Да как ты мог такое даже предположить? Ты счастливец — обрел, наконец, свою возлюбленную Ому. Со временем, может, даже подберешь красоточек для своего гарема — но ведь не женился бы ты, прикажи это тебе кто угодно! А я с какой стати должен? Только потому, что я князь? Потому, что род мой в течение двух столетий верно служил владыкам? Нет, эти доводы для меня вовсе не убедительны! И я этого не сделаю. — В голосе Карима звучали стальные нотки, ее красивое лицо было бесстрастно. — Я женюсь на этой женщине, как велит мне мой долг, — но это все, что я сделаю.

А позже, воротившись домой, визирь все выложил жене:

— Он уперся как баран. Ома! Аллах да сжалится над несчастной, которая, волею Судьбы и калифа, должна стать его женой!

— Ты говоришь, что послание запечатано личной печатью лекаря, а не самого Абд-аль-Рахмана. — задумчиво сказала Ома. — Какова роль Нази во всем этом?.. Хасдай-ибн-Шапрут прекрасно знал, что Карим не желает новой жены. И вместе с тем совершенно очевидно, что именно он надоумил калифа послать Кариму девушку в жены. Почему? Что-то я пока ничего не понимаю… Кто эта женщина и с какой целью шлют ее сюда? Ох, помяни мое слово, Аллаэддин, здесь все не так просто…

Слова Омы заронили в душу визиря сомнения и волнение, ничего, в сущности, не прояснив… Неужели между калифом и его ближайшим советником существует некий тайный сговор? А если существует, то в чем его суть? А вдруг Хасдай-ибн-Шапрут пришел к выводу, что Карим неспособен править страной, а эта» невеста» — на самом деле просто шпионка Абд-аль-Рахмана? Но визирь держал свои соображения при себе. Пока у него было слишком мало сведений. К тому же явно не следовало подливать масла в огонь — князь и так вне себя от гнева. А долг доброго визиря сопоставить все факты, нащупать нить правды, потянуть за нее, извлечь Истину на свет Божий — и лишь затем преподнести ее господину…

И вот Алькасабы Малики достигло известие, что караван невесты уже в двух днях пути от Джабал-Тарака.

— Ты будешь встречать ее в Тандже? — спросил Карима Аллаэддин-бен-Омар.

— Нет. — Губы Карима чуть тронула усмешка. — Я уезжаю в горы на несколько дней — поохотиться. Остановлюсь в Убежище…

— Это, должно быть, означает, что я должен выехать в Танджу, приветствовать ее от твоего имени и сопровождать до самой Алькасабы Малики? — тревожно спросил визирь.

— Да, — ответил Карим. — Все ли бумаги у нас готовы, дабы совершить это.., этот брак? — Когда визирь утвердительно кивнул, князь объявил: