Распутницы

— Мамонт, вас не туда занесло! — возмутились монархисты. — У вас Колчак — явный зверь, поборник кровавой реакции. Почему он расстрелял печника? Что о нас подумают избиратели?

Поэму не приняли. Раздосадованный Мамонт, злясь, поменял Ленина и Колчака местами и предстал перед избирательным штабом «красных». Там Самсонов еле избежал избиения.

— Самсонов, что вы пытаетесь нам всучить?! Ленин приказал расстрелять печника! Вы с ума сошли! Народ до сих пор попрекает нас расстрелом царской семьи!

Мамонт остался без гонорара, на который рассчитывал. Его выручила шумиха, поднятая мировой журналистикой вокруг пристрастия Билла Клинтона к молодым девушкам. В то время Клинтон был президентом США, интрижка с Моникой Левински грозила ему импичментом — все об этом только и говорили. Проворный Мамонт переделал поэму на современный лад: «Клинтон и печник», имея в виду тёзку американского президента. Этот самый Билл Клинтон, чтобы не светиться в США, стал инкогнито наезжать в Россию и посещать внучку печника Савельича. Соседи намекнули Савельичу, что в рабочее время, когда старик кладёт печи, к его хате периодически подкатывает кортеж из шести лимузинов, и представительный мужчина в чёрных очках и с саксофоном посещает юную Дуньку. Бросив работу и схватив длинный дрын, Савельич кинулся домой:

Злой печник ворвался в хату,

С дрыном к спальне — напрямик.

Вдруг из спальни вышел… Клинтон.

— Хэлло, Савельич!

— Клинтон! — так и сел старик.





После объяснений выходило, что Клинтон посещал юную леди ради игры на саксофоне. Ещё автором делались тяжеловесные намёки, что только Дунька играла на «трубе» Клинтона — история из Белого дома повторялась в российской провинции, в том числе и пятна на платье.

Поэму купил бульварный еженедельник. Номер разошёлся мгновенно, принеся известность молодому поэту. Пришлось допечатывать лишние двести тысяч экземпляров. Мамонту за поэму заплатили тысячу долларов.

Вечером он пил водку в ресторане, заедая солёной севрюгой, плакал, ругал жизнь и называл себя «динозавром жанра».

— С Лениным поэма читалась лучше! А так, испохабил стихи ради денег…

Рядом гуляла компания ура-патриотов. Мамонту выделили пять тысяч рублей и попросили экспромт о политическом враге, бывшем и единственном президенте СССР. Взобравшись на эстраду, выпячивая нижнюю тяжелую губу и тряся кудрями, Мамонт завыл нараспев:

Империя досталася ему.

Полмиром правил — царь и бог…

Но продал всё!

Всё развалил,

Всё пропил с королями…

И пиццей торговать пошёл,

И центы брал на чай

У школьников английских,

Согнувшись,

Через руку с полотенцем,

Как целовальник…





Сидевшая за дальним столиком полная политическая дама криво усмехнулась и выговорила:

— Мамонт Самсонов — политическая проститутка.

Прошло много лет. Самсонов не стал ни на йоту лучше. И вот эта «политическая проститутка» определил в шлюхи дочь Геннадия Егорова Машку — поимел и бросил. Козёл!

Геннадий потянулся к телефону, намереваясь позвонить Самсонову, но тут дверь кабинета отворилась, и на пороге предстал отец.

— Отец? Ты? — удивился Егоров. — Тебя пустили?

— Сенька на калитке сидит, — засмеялся Андрей Андреевич, прошёл в кабинет, сел на стул перед столом сына. — Что бледный такой? Устал?

Егоров потёр виски. Выплыла дилемма: говорить отцу о беременности дочери и отказе Самсонова жениться или нет? Отец знал, что Машка собиралась замуж за поэта. Видя возбуждённое, радостное лицо отца, Геннадий решил пока не говорить — сначала изобьёт того подонка, а потом…

— Работа, отец, сам понимаешь.

— Да, да, Гена. А я с хорошей новостью. Вот. — Андрей Андреевич суетливо полез в карман пиджака и вытащил семь стодолларовых купюр. — Возьми.


— Семьсот зелёных! Откуда? — Егоров удивился. В последнее время у него был постоянный напряг с деньгами из-за взятых кредитов. Когда кредиты оформлялись, он рассчитывал и на зарплату жены, но супругу неожиданно сократили…

— Откуда я могу взять деньги? Веду переговоры об издании своей книги. Пока аванс дали тысячу. Себе три сотни оставил.

— Папа!

— Перестань, мы одна семья. Из всех нас только я один могу быстро заработать, и много. Я же всё понимаю.

— Отец, спасибо! Мне так неудобно…

— Перестань. Подпишу договор (я роман ещё не закончил), оплатят хорошо — уже делали намёки, что не поскупятся.

— Поздравляю! Здорово! — Егоров взял деньги, спрятал в карман. — Ты мне классно помог, отец.

— Ерунда. Вот выплатят гонорар, весь его отдам Машке на приданое. А то поэт её накормит… А ей ещё учиться надо! Я ведь против был всего этого, а потом подумал, подумал — для Машки нашей ведь счастье ублажать этого кабана… Пусть радуется. Ну… не получится, что ж, мы же рядом, в конце концов… вытянем, что бы ни случилось…

Геннадий помрачнел. Отец как чувствует. Но пока он ничего ему не скажет. Может, всё ещё наладится. Этот кабан (как говорит отец) перебесится и одумается. Машка-то ведь не замухрышка — мисс Вселенная, не меньше, высокая, красивая…

Андрей Андреевич подумал, что сын загрустил из-за своего тугого положения с деньгами, что сам не в состоянии устроить свадьбу и помочь молодым, поэтому тут же решил уйти, чтобы дальше не расстраивать его.

— Я пойду, Гена. Торопят. Быстрее, говорят. Ох. — Андрей Андреевич вздохнул. — Прямо камень с души…

— Было бы хорошо, папа… Ты бы нам здорово помог с Машкиной свадьбой.

— Помогу, Гена.

— Я сегодня позвоню тебе, а завтра или послезавтра зайду обязательно.

После ухода отца, ещё раз взглянув на свалившееся с неба богатство (семьсот баксов — минуту назад и мечтать о них не смел!), Егоров решил немедленно наказать Самсонова — душа кипела обидой за дочь, за себя, за всё накопившееся…



Мамонт упоённо работал. Ему недавно заказали поэму о нерадивых работниках медицины — врачах и медсёстрах, заказала ассоциация народных целителей. Целители нападали на медиков, чтобы отбить клиентуру.

Мамонт пошёл по проторенному пути — взял за основу старый поэтический материал по теме и переработал на новый лад. Он решил, что детский стиль охватит тему полнее, поэтому взял в оборот «Доктора Айболита». По-новому поэма именовалась коротко, но хлёстко, как пощечина: «Ветеринар».

А в Африке, а в Африке,

На чёрной Лимпопо,

Весёлые жирафики

Погибли от того,

Что по запарке Айболит

Вколол им всем гидропирит…





Для невежественных слушателей — а Мамонт знал, что народные целители в основной массе своей бывшие троечники с неполным средним образованием, не говоря о медицинском, — так вот, для невежественных слушателей к поэме прилагалась таблица с пояснением значения «трудных» слов. Гидропирит Мамонт вписал в таблицу как химическое токсичное вещество, в быту используемое для осветления волос.

Дальше следовало объяснить, почему в походной аптечке доктора оказался пресловутый осветлитель. На свет божий появилась молодая дерзкая ассистентка — старичка Айболита потянуло на «сладенькое». Ассистентка дни напролёт красила ногти, осветляла волосы гидропиритом и втихушку потягивала из мензурок медицинский спирт.

Мамонт оторвался от печатания — на мониторе компьютера поэма выстраивалась аккуратными типографскими четверостишьями — и счастливо вздохнул, сто тысяч за «Ветеринара» он с целителей снимет, это факт!

За спиной вдруг кто-то тяжело задышал, и Мамонт испуганно дёрнулся.

Егоров что есть силы всадил поэту кулаком между глаз. Кабан опрокинулся на пол, зацепив собой компьютер. Монитор лопнул. Хищно улыбаясь, Егоров встал ботинком на клавиатуру и хлёстко врезал Самсонову пинком в лицо.

Мамонт хрюкнул, блеванув кровью.

— Пидор! — рявкнул оскорблённый отец. Он ещё раз пнул кабана в брюхо и, брезгливо кривясь, пошёл прочь. Что ещё взять с подонка? Придётся Машку на аборт тащить. Прерывать первую беременность очень нежелательно. Если что с ней случится, он уроет кучерявого гада — удавит по-тихому.

Мамонт, сплевывая кровь и кривясь от боли, привстал на руках — сука, как он вошёл? Неужели дверь была не заперта?

С сожалением обозрев угробленный монитор и держась за разбитую переносицу, Мамонт вытащил флеш-карту из проёма компьютера, достал из ящика стола ноутбук, вставил в него — на экране ноутбука высветилась поэма. Целая. Мамонт не раз бывал в передрягах и, когда творил, немедленно всё сохранял для верности.

Сука Егоров, и дочь его сука. Но он отплатит за унижение. Не такой он человек, чтобы позволять каждому козлу…

Умывшись, Самсонов стал названивать своему другу-бандиту. На днях у крутого авторитета намечалось торжество — сорокапятилетний юбилей, и Мамонт сочинял оду о правильном разводиле и боссе суровых ребят.