Русский брат. Земляк

— Вы предпочитаете и дальше получать наличные? Можно ведь переводить деньги на счет. Любой банк: российский, швейцарский…

Из здания, украшенного колоннадой, выходит группа экскурсантов. Стал накрапывать дождь, раскрылись разноцветные зонты.

Левченко подозревал, что в его биографии основательно копаются, что многие вещи не стыкуются с образом агента с трехзначным номером, озабоченного только размерами гонорара. Сейчас он решил сыграть ва-банк, в очередной раз довериться собственной интуиции.

— Пока для меня предпочтительнее наличными. В целом по финансовой стороне дела у меня нет претензий. Но есть другие важные моменты — как раз они не очень меня устраивают.

— Давайте обсудим, — Белозерский приподнял воротник легкого плаща, он пришел на встречу без зонта.

— Роль исполнителя разовых заданий.

— А на основном месте работы у вас другие функции?

— Там я знаю общие контуры дела. Мы по мере сил затыкаем пробоины и откачиваем мутную воду с корабля, который продолжает погружаться все ниже.

— Пожалуй так.

— Меня уже несколько лет грызет мысль: этого мало. На одну заделанную дыру появляется десять новых. Нужны радикальные перемены.

Белозерский остановился у головы Аполлона в шлеме с крылышками по бокам. Скульптура была выполнена мастерски, только белые каменные глаза без зрачков производили странное впечатление. Максим чувствовал, что собеседник по-прежнему слушает очень внимательно.

— Когда мне принесли мастерок из сгоревшей квартиры, я заинтересовался непонятными буквами. Потом удалось выяснить, что эта вещичка — одна из принадлежностей масонского ритуала. Нужно было проверить все обстоятельства. Я не мог заранее предположить, о врагах тут речь или нет, но отдавал себе отчет, что масоны — организация серьезная.

— Ну и каковы результаты проверки? — холодным, но все же любопытствующим взглядом посмотрел на майора Белозерский.

— По крайней мере я убедился, что планы у вас большие. И дело с «Русичем» — одно из множества тех, которые не имеют сами по себе никакого значения. Пока вы накапливаете средства, закрепляетесь на разных этажах. Ради чего — вот вопрос. Для того, чтобы просто качать большие деньги, нет нужды так сильно разбрасываться.

— Так вы до сих пор в сомнениях?

Они вошли в узкую аллею, как пологом укутанную плющом. Моросящий дождик не смог пробраться следом.

— Сейчас мне ясно одно: ваша «контора» не работает на Запад. Это уже немало.

Левченко представил дело так, будто бы он ищет новые возможности послужить спасению России и организация с амбициями на власть вызывает у него большие надежды.

— Анархии пора положить конец. Но где сейчас реальные силы, способные решить эту задачу? Банковская и нефтегазовая элиты спешно качают прибыли, оппозиционные партии уютно себя чувствуют в Думе, армия деморализована нищетой, невыплатами зарплаты.

«Если это выстрел в „молоко“, у него есть возможность легко замазать мне глаза. Ведь я не стану требовать доказательств, если он захочет поговорить о грядущем Царстве Порядка на Руси. Нет такого дела, которое нельзя было бы обрядить в праведные одежды, встроить в „перспективу“».

Но Белозерский молчал.





* * *


Обряд посвящения состоялся через три дня. Левченко принимали в «собратья» те, кто встречался в обветшалом, давно требующем ремонтно-восстановительных работ особнячке только в исключительных случаях. Люди, которых Белозерский не хотел рассекречивать даже внутри ложи. Они составляли отдельную «десятку».

Левченко, как и Мастер в свое время, очутился в тесной комнате со стенами, задрапированными черной тканью. Дотронулся до черепа с извилистой трещиной на темени, прочел отмеченные строчки из книги пророка Иезекииля.

«Так говорит Господь: меч наострен и вычищен. Наострен для того, чтобы больше заклать; вычищен, чтобы сверкал, как молния.»

И без того слабый свет окончательно угас, и Максим остался в полной темноте. Кто-то вошел. Ни он, ни вошедший человек не могли разобрать лиц друг друга. Незнакомый голос сообщил о семи правилах, исполнения которых требует Орден.

По команде Левченко снял куртку, рубашку, оставшись с голой грудью. Почувствовал легкий укол, похожий на прикосновение когтя холоднокровного существа. Его повели вперед, продолжая упираться острием в грудь. Прозвучали три удара в дверь.

— Со мной тот, кто желает вступить в ложу «Восток» Ордена Свободных Каменщиков.

— Как его имя?

— Русский брат.

«Неплохо звучит», — подумал Левченко.

Он не знал, что таков был стандартный ответ для кандидатов в особую «десятку».

Войдя в открывшуюся дверь, Максим перешел из сдавленной темноты в просторную. Он ощущал присутствие людей, их дыхание, покашливание. Смутно, едва различимо белели масонские фартуки.

— Входящий в ложу связывает себя с ней до самой смерти, — предупредил прежний голос. — Согласен ли ты повиноваться, сохранять тайну, исполнять свой долг перед Орденом и Россией?

— Да.






Глава двенадцатая. Выстрел на учениях




Подмосковные учения были назначены на первые октябрьские дни. Солдатам повезло: сентябрь проскочил почти без дождей. К первому числу вернулось тепло, полетели паутинки, как оно полагается в пору бабьего лета. Значит не придется барахтаться в грязи, вытягивать увязшую технику.

Командовать учениями должен был президентский любимец, министр обороны Рагозин, известный спортивным азартом, неугомонным характером и требовательностью к подчиненным. Для солдат это мало что меняло, но высший офицерский состав заранее поеживался. Рагозин не даст дух перевести, штаб будет перемещаться по полям и весям на предельных скоростях.

Сценарий учений был разработан в Генштабе. Вторжение на условно-приграничную территорию диверсионных подразделений противника с целью вывести из строя значительный участок нефтепровода.

На эти учения возлагались большие надежды. Еще свежи были в памяти недавние, широко разрекламированные маневры в Крыму, куда независимая Украина пригласила натовские войска. Требовалось показать эффективность российских вооруженных сил, особенно в условиях локальных конфликтов. Противник не намерен надолго закрепляться на чужой территории, использует небольшие мобильные группы особого назначения, при отступлении возможен захват заложников из гражданского населения.

Учений под кодовым названием «Смерч» с нетерпением ожидал и Белозерский. Эти пронизанные неярким светом дни «бабьего лета» должны были стать переломными. О точной дате начала событий знали только два человека: он и генерал Мальцев.

Этот человек стал для Белозерского подарком судьбы. Участник афганской и чеченской войн, человек безусловной личной храбрости, он кинулся в политику, не разбирая броду. Не имея ни опыта, ни мало-мальски вразумительной программы, решил было поспорить с Лужковым за кресло московского мэра. Правда, вовремя одумался и снял свою кандидатуру.

Затем попал в Думу по спискам проправительственной партии, то и дело выдавал там с трибуны громогласные речи. У прессы и телекомментаторов он пользовался успехом за грубоватый солдатский юмор и точные характеристики оппонентов. Поэтому крепко сбитая генеральская фигура и суровое, изборожденное оспинами лицо часто мелькали на экранах, на первых страницах газет.

Внутри парламентской фракции более тонкие политики оттерли его на периферию. Генерал почувствовал себя несправедливо обиженным и решил воздать сторицей. Пользуясь своей должностью заместителя председателя думского комитета по обороне он стал ездить по воинским частям, созывать офицерские собрания, обвинять во всех бедах армии правительство и Президента.

Именно тогда Белозерский попросил Левченко выйти с отставным генералом на контакт. Максим организовал встречу двух столь непохожих друг на друга людей: масона, потомка старинного дворянского рода и крестьянского сына, дослужившегося до генеральских звездочек.

Опасаясь «жучков», Мальцев до последнего момента не уточнял места встречи. Она произошла в одном из помещений Генштаба, где у него служили старые друзья. Считанные часы были в распоряжении Левченко, и он не успел установить прослушивающую аппаратуру. К проникновению в Генштаб нужно было готовиться загодя, с налета такие вопросы не решаются.

Результаты встречи, судя по всему, обнадежили Белозерского. Теперь Левченко по его просьбе собирал самую разнообразную информацию о воинских частях, дислоцированных поблизости от столицы. Мастер как всегда страховался — у него был не единственный источник. Максим понял это, когда попробовал закинуть удочку: сознательно допустил маленькую неточность по количеству вертолетов в одном из авиационных подразделений. Белозерский явно насторожился, и Максим решил больше не повторять подобных экспериментов.

Но из этого вовсе не следовало, что он аккуратно выполнял задания и только. «Русский брат» не оставлял надежд проникнуть в скрытые от него стороны работы зловещего механизма. Он знал, что дело семьи Альтшуллер застряло на мертвой точке, что начальство уже точит зубы и готовится принимать меры. Однако события развивались стремительно, не отпуская его ни на секунду.

В доме напротив двухэтажного особнячка он установил оборудование, засекающее разговоры по вибрации стекол. И быстро выяснил, что Мастер не решает здесь серьезных вопросов.

Попытался по картотеке ФСБ найти девушку, которую Белозерский прислал ему в напарницы в день демонстрационных полетов. Ничего близко похожего не нашлось, но лицо еще тогда, в самолете, показалось Левченко смутно знакомым. Такое запоминающееся соединение восточной красоты с жесткостью повадки.

Где он мог его видеть? Неужели память дает сбой в самый неподходящий момент. Видел на фотографии рядом с другой девицей — с каштановыми вьющимися волосами. Где, черт побери? Фотография чем-то его удивила, привлекла внимание.

Вот где — в каком-то стильном молодежном журнале! Среди рекламы мотоциклов, парфюмерии и новых рок-альбомов. Левченко сразу вспомнил снимок во всех подробностях: его напарница сидела на диване с высокой спинкой в классических голубых джинсах, кожаной безрукавке и ботинках на толстой подошве. Держала на коленях подругу — воплощенную хрупкость и нежность. Максим тогда поразился тому, насколько откровенно в молодежной прессе рекламируется лесбийская любовь.

Левченко всегда внимательно относился к прессе: читал, просматривал, кое-что запоминал. Библиотека ФСБ получала экземпляры практически всех периодических изданий, по крайней мере по Москве. Иногда Левченко просил сотрудницу читального зала запереть его до утра и пролистывал, просматривал все: от листка полуфашистского «Русского легиона» до московского варианта «Плейбоя». Он обращал внимание на все: на модные словечки, сплетни про «звезд», коммунистическую риторику, данные о столичном рынке недвижимости. Все это могло однажды пригодиться.

Пригодилось. Левченко переворошил в библиотеке тяжелые подшивки и нашел тот самый весенний номер. Съездил в редакцию. Зиба — имя оказалось настоящим, а он-то решил, что это странная кличка. Дочь скончавшегося в прошлом месяце банкира Хаджиева.

— Знаешь, я сама хотела найти тебя, — призналась Зиба, когда он ее разыскал. — После нашего полета все остальное теперь кажется пресным. Как у тебя сегодняшний вечер?

— После девяти согласен на любую авантюру.

— Не знаю, как-то пропал запал. Хочешь познакомиться с Алиной Стрелецкой?

— Знакомая фамилия? Она имеет какое-то отношение…

— Да, — не дала ему договорить Зиба. — Любящая жена. И моя близкая подруга. Это она свела меня с шефом. Кстати, нашу встречу лучше не афишировать. Он не любит внеслужебных контактов между своими людьми.





* * *


Дирижер в очередной раз отправился на гастроли без супруги. Тем временем в его квартире общались в непринужденной атмосфере три человека, связанные по службе.

— За шефа! — провозгласила тост Алина. — Если бы не он, мы бы вряд ли когда-нибудь встретились за одним столом. Положим, он порядочная сука. Между нами девочками говоря. И все равно — за него!

Ей уже и без этого бокала хватало. Подсев к Зибе, она стала расстегивать ей рубашку и целовать в крепкий смуглый живот.

— Извини, если мы тебя смущаем, — улыбнулась та майору. — А если нет: устраивайся поудобнее.

В комнате горел только зеленый торшер. Причудливо отсвечивали вазы цветного стекла, мерцала смятая фольга от шоколада. Нормальные мужские пристрастия никогда не были чужды Максиму, и он долго не мог оторваться от предложенного зрелища.

Два одинаково прекрасных тела сплетались и расплетались, стонали и вздыхали. Иногда они превращались в единое двухголовое и многорукое существо — оно судорожно агонизировало, чтобы через минуту застыть в блаженстве. Левченко даже не мог представить себе таких изощренных ласк. Несколько раз он порывался встать, расстегнуть пояс, потом стряхнул с себя наваждение и осмотрелся.