Самые родные, самые близкие

Но, кажется, сказано это было от души, значит…

Да ладно, ничего это не значит! Просто отец зависел от этой Нины. Зависел и страшно боялся, что она уйдет и оставит его. Поэтому и вел себя прилично. Вот в чем правда. «Господи, – подумал Лагутин, – и даже в такой день! И даже в такой день, сто лет спустя, я не простил его за маму, за себя. Не простил его эгоизм».

Краем уха он слышал разговоры – тетя Катя шепталась с Ниной и осторожно поглядывала на Лагутина. Нина мотала головой, видимо, с ней не соглашаясь. Соседи обсуждали свои дела – внуков, футбол, огороды. Дядя Леня дремал, прислонившись головой к холодному стеклу. Только Рита Ростовцева молчала и ни с кем в контакт не вступала. Ну и Лагутин молчал.

В квартире столпилась очередь из желающих вымыть руки. Нина хлопотала на кухне, ей вызвалась в помощь Рита Ростовцева.

Тетя Катя уселась в кресло и громко говорила с дочерью по телефону – ругалась и спорила. Фрукт эта тетка, ей-богу, недаром мама ее не любила. Да и зачем так громко? Все-таки на поминках.

Уселись. Ели торопливо и жадно – проголодались, подмерзли. Налили по первой.

Встала Нина, сказала коротко:

– Светлая память.

Не чокаясь, выпили.

Лагутин увидел на комоде фотографию отца и рюмку водки, накрытую черной горбушкой. «Тоже Нина, – подумал он, – а я бы не догадался».

Леню быстро развезло, и он начал вспоминать их с отцом детство, школу, родителей, первых девочек. И опять плакал, вытирая лицо огромным несвежим носовым платком.

Все молчали и слушали внимательно, видимо, соотнося все это с собственной жизнью.

Нина хлопотала вокруг стола, и получалось у нее все ловко и четко – понятно, за что отец ее очень ценил. «Славная женщина, – часто повторял отец по телефону, – славная женщина эта Нина».

Лагутин быстро опьянел, и ему хотелось остаться одному. Уйти к себе в комнату, забраться под одеяло и… уснуть.

Все закончилось, думал он. Еще немного – и все разойдутся, оставят его наконец одного. А завтра – завтра домой, в Городок. Как он хочет туда, как он соскучился по дому. Скорее бы, а? Он представлял, как машина привезет его к Городку, а он выйдет за пару кварталов, чтобы пройтись, вздохнуть полной грудью свежий и чистый воздух, взять в ладонь снег, смять его, понюхать, даже лизнуть! И домой, домой, в свою норку – к своей чашке, дивану, письменному столу. А на следующий день – на работу, в лабораторию. К своим ребятам – вот там его место, там его жизнь.

Рита Ростовцева подняла рюмку за память «ближайшего друга моего любимого мужа». Говорила, что именно Петр Алексеевич их поддержал в то тяжелое время, когда отвернулись все остальные. Он и его жена, Анастасия Михайловна.

– Настя, – повторила она и обвела глазами сидящих.

Тетя Катя усмехнулась, но промолчать ума, слава богу, хватило.

Потом Лагутин стоял в прихожей и подавал дамам пальто. Тетка долго пыхтела, упаковываясь в свою доху, с кряхтеньем застегивала сапоги, а поднявшись с табуреточки и оттерев с красного лица испарину, не удержалась:

– Бросил ты отца, Алексей! Совесть не мучила?

Лагутин вздрогнул от неожиданности и замешкался.

Ответила Нина – тихо и мягко, без напора:

– Что вы, Катерина Васильевна! Это Алексей Петрович-то бросил? А деньги? А еженедельные звонки? Нет, вы не правы, простите! И вообще… – Она помолчала. – Мне кажется, это дело семейное.

Ничего себе, а? Лагутин совсем растерялся. «Вот и у меня появился адвокат», – хотел пошутить он, но вовремя удержался. Слава богу, ума хватило.

Тетка от растерянности чуть не поперхнулась собственным возмущением:

– А ты-то тут с какого боку, а? Ты, что ли, семья?

Нина связываться не стала, просто ушла на кухню.

Рита Ростовцева надевала у зеркала шарф.

– Алеша, – грустно улыбнулась она, – не обращайте внимания. Вы же все понимаете! Такие вот, – она усмехнулась, – считают всегда себя вправе. А на деле – слоны в посудной лавке! – И повторила: – Не обращайте внимания!

Тетка, пыхнув на прощанье оскорбленным и возмущенным взглядом, наконец выкатилась на лестничную клетку.

Рита погладила Лагутина по руке.

– Держитесь, Алеша! В конце концов, вы привыкли к одиночеству, верно?

Лагутин кивнул. Все ушли, он отправился на кухню, где Нина мыла посуду.

– Простите, ради бога, – пробормотал он, – вот, расслабился. Совсем не помогаю! Сейчас я соберу стол и подмету, да? И что еще нужно? Вы подскажите! Я не очень-то понимаю, если честно. И еще, Нина! Спасибо вам! Огромное спасибо, ей-богу – если бы не вы… – Он махнул рукой и пошел в комнату собирать стол, убирать лишние стулья ну и все остальное, как обычно, как всегда после гостей. Правда, он забыл, как это бывает – после гостей.

Наконец все было сделано. Нина сидела на кухне и пила чай. Лагутин сел напротив. Молчали. Начала она, Нина, и было очевидно, что она страшно волнуется.

– Алексей Петрович, – голос ее дрожал, – я к вам с такой вот просьбой… Ужасно наглой, я понимаю!

– Нина, – удивленно вскинул брови Лагутин, – да с любой, ей-богу! С любой просьбой! Выполню с превеликим удовольствием, правда! Я вообще всем вам обязан.

Она откашлялась.


– Я прошу вас не выгонять меня из квартиры – ну, несколько дней максимум. Хотя бы несколько дней! Самое большое – неделю, дней десять от силы, за это время я точно управлюсь. Мне надо найти новую работу, конечно же, с проживанием. Аренду комнаты, а уж тем более квартиры мне не потянуть. – Густо покраснев, она замолчала.

– Господи, Нина, да вы вообще о чем? Такая ерунда, а вы, я вижу, переживаете! И не ищите, ради бога, работу с проживанием. Найдите что-нибудь… полегче, что ли? И живите здесь. Не надо вам никакой аренды, никакого съема. Знаю я эти квартиры – двадцать человек на пятьдесят метров и нары вдоль стен! Забудьте, умоляю вас. Живите, сколько вам нужно. Мне эта квартира, как вы понимаете, уже ни к чему. Сюда возвращаться я не собираюсь, дом мой давно там. – И он неопределенно махнул рукой. – А если я смогу вас хоть как-то отблагодарить, хоть чем-то помочь, то буду счастлив, поверьте! – Он облегченно выдохнул и повторил: – О чем тут вообще говорить? Все, забыли!

Нина смотрела на него не моргая. Ему так и хотелось сказать ей: «Отомри!» Как в детской игре.

– Я думала, – тихо сказала она, – что вы будете ее сдавать. Зачем ей простаивать, верно?

Лагутин недоуменно пожал плечами.

– Да нет, я об этом не думал совсем. Лишние хлопоты. Да и денег мне вполне хватает – я-то один, без семьи. Какие у меня траты? Смешно. Нет, я бы ее не сдавал. И в голове этого не было. Сдавать ее в таком виде… Здесь вещи и мамы, и отца… Не хочу, чтобы их трогали чужие люди. Да и ремонт здесь нужен. А времени у меня категорически нет – завтра вечером самолет, я взял отгулы всего на три дня. Так что живите, Нина, сколько вам нужно. Да и потом, вы столько для нас сделали. О чем тут вообще говорить? Спокойной ночи. – Он встал со стула. – И еще раз спасибо. Завтра я улечу, и хозяйничайте тут на здоровье.

Он услышал, как она тихо лепетала слова благодарности. Из коридора сказал:

– Забудьте! Ей-богу, не о чем говорить.

Улегшись в постель, Лагутин блаженно вытянул гудящие ноги. «Вот все и закончилось, – думал он. – Все проходит – старая мудрость. Теперь я сирота. Хотя с этим ощущением я давно свыкся, Рита Ростовцева права. Она ведь еще совсем не старая женщина. Ее мужа нет уже столько лет – целая жизнь! Он ушел, когда ей было немного за тридцать, а она так и не устроила свою жизнь. Значит, у них действительно была большая любовь. Ухажеры наверняка у нее были – что-то в ней было, в этой тихой и незаметной Рите. А она выбрала, мягко говоря, очень немолодого мужчину, который после скандального развода остался гол как сокол. А ведь многие им не верили!»

Потом его мысли переключились на дядю Леню. «Совсем старик. Дряхлый и немощный старичок. Жалко его». Лагутин знал, что у дяди Лени есть дочь – точнее, дочь той женщины, с которой он жил последние лет десять, не меньше. Да, дочь – его падчерица. И с этой падчерицей – как ее звали? – Леня был в замечательных отношениях, гораздо лучших, чем сам Лагутин с родным отцом. Эта падчерица ухаживала за Леней, приезжала, привозила продукты, покупала лекарства, убирала в квартире. Как-то все по-людски у них вышло. Не то что у Лагутина с отцом.

Потом он вспомнил о тетке и Нине: «Катя эта дура. Всегда была дурой – что про нее говорить. Дядя Шура с ней мучился – все это знали. Нина. Без нее бы не получилось как надо. Все было бы скомкано, сжевано, неправильно. Не по-людски – как говорила мама. Хороший человек она, эта Нина, дай ей бог».

Лагутин ворочался с боку на бок и все никак не мог уснуть. Вдруг запищал мобильный. Он дернулся, протянул руку и нашарил его на прикроватной тумбочке. На телефоне вспыхнуло табло времени – полвторого, ничего себе! Кто это, господи? Из Городка? Что-то случилось?

– Да, – хрипло сказал он, – слушаю вас!

Это была Даша.

– Лагутин, – услышал он, – я послезавтра буду в Москве. Мама в больнице. Ну и вообще… – Она замолчала, и ему показалось, что она всхлипнула.

– Можешь прилетать! А то потом опять скажешь, что я тебе не даю увидеть ребенка!

– Ты с Настей? – спросил Лагутин. – Ты летишь с Настей?

– Ну разумеется с ней, иначе чего бы я тебе звонила? Я же понимаю, что по мне ты не соскучился! – Она усмехнулась. – Ну, что молчишь? Прилетишь?

– Да я, собственно, здесь, в Москве, – пробормотал Лагутин, – отца сегодня похоронил. Вот как сложилось. Да, конечно, я сдам билет! – горячо заверил он. – Я так соскучился по Насте! Вот ведь совпало, – в волнении повторял он, – рядом с горем всегда ходит… – Он смутился и осекся, а Даша рассмеялась:

– Вот видишь, свезло.

От этих слов Лагутин вздрогнул и поморщился.

– Да уж, свезло, по-другому не скажешь. Похоронить отца – это, конечно, свезло.

Впрочем, от его бывшей жены услышать подобное неудивительно. Даша всегда была человеком… не очень тактичным.

– Лагутин, – оживилась она, – а ты нас встретишь? В Шереметьево, а?

– Да-да, – быстро ответил он, – конечно, встречу, о чем говорить?

– Номер рейса я вышлю, – кажется, она обрадовалась. – Ну что, значит, до завтра?

– До завтра, – ответил Лагутин, и в трубке раздался отбой.

Сна теперь не дождаться, это ясно. Он резко встал, прошелся по комнате, постоял у окна.

«Вот как бывает, – подумал он. – И вправду, вот горе, а вот радость. Даша ведь права! Она всегда говорила то, что думала».

Лагутин вспомнил, что иногда просто столбенел, застывал от растерянности, изумления и даже шока. А Даша обижалась: «А что тут такого? Ты же тоже так подумал! Но промолчал. А я – я просто озвучила наши общие мысли. Разве не так?»

Ладно, что он о Даше? Кто она ему? А вот дочь… Завтра он увидит свою дочь, и это главное.

Звякнула эсэмэска – Даша прислала номер рейса. «Надо бы поспать, – подумал Лагутин. – Эх, как надо поспать! Но это вряд ли. Слишком много событий. Слишком много волнений. А он от них отвык».

Утром, при встрече с Ниной, он начал разговор – дескать, простите, нарушаю ваши планы, сегодня не улетаю, задерживаюсь на несколько дней, пять-семь, сам пока не знаю.

– Простите великодушно. Получилось все внезапно, и сам не предполагал! Потерпите меня еще немного, ладно?

Нина отчаянно замахала руками:

– Господи, Алексей Петрович! О чем вы? О чем? Это вы здесь хозяин. Вы и так сделали мне такой сказочный, невозможный подарок, и вы еще извиняетесь! Ну как я должна чувствовать себя в этой истории, а? Давайте я уйду на эти дни, чтобы не мешать вам? Зачем вам быть тут с чужим человеком? Я преспокойно уйду, не сомневайтесь! Мне есть куда, честное слово! А когда вы решите свои проблемы и если не передумаете, то я с удовольствием вернусь.

Она продолжала бормотать, а он решительно ее остановил: