Самые родные, самые близкие

«Вот ведь ослица», – подумал он.

В машине молчали. Лагутин сидел впереди, Нина сзади. Да и о чем им говорить?

На улице опять мело, и машина ехала медленно, тащась как черепаха, – начинался настоящий буран.

Доползли, выгрузили нехитрый лагутинский скарб, и он уговорил Нину не отпускать машину и побыстрее возвращаться в город.

Она подняла на него глаза.

– Алексей Петрович! Вы хоть эсэмэску мне напишите. Два слова: долетел, все нормально. Вам же несложно?

– Это уже три слова, Нина! – отшутился он. – Да, конечно, напишу. Вы за меня не волнуйтесь, я давно большой и самостоятельный мальчик, ей-богу. Ну, будем прощаться?

Она грустно кивнула.

Он приобнял ее за плечи – слегка, чуть-чуть, осторожно, как приобнимают двоюродную сестру или жену друга.

– Большое спасибо вам, Нина! Я вам очень признателен, очень. Без вас бы я точно пропал. – Он подхватил свои вещи и, прихрамывая, вошел в здание аэропорта. Хотелось обернуться и посмотреть, как отъезжает желтое такси, в котором сидела Нина. Но он не обернулся – лишнее, лишнее.

Много было лишнего в его жизни. Лишнего, суетного, ненужного. А уж в последнее время особенно – зачем умножать. Он зарегистрировал билет, медленно дошел до зала ожидания, выпил кофе в кафе – настоящий черный несладкий кофе, какого не пил уже две недели, уселся в кресло и тут же задремал – сказывались и волнение, и нездоровье, и чудовищная усталость. Поскорее бы закончился этот ужасный год. Какое счастье, что осталось около суток. Господи, какая наивность! Нам, наивным и глупым людям, кажется, что вот, пробьют куранты, и начнется другая, новая и счастливая жизнь, а все плохое, ужасное, неприятное останется в прошлом году. Глупость, конечно. Все – включая наши горести, неприятности, беды, страдания, комплексы – мы забираем с собой в новый год, в предстоящую жизнь. Но мы по-прежнему верим, как глупые дети. И усталость свою забираем, и обиды, и одиночество. И даже боль в своей сломанной ноге Лагутин, конечно, прихватит с собой – в новый год и в новую-старую жизнь.

Он очнулся от дурной дремоты – народ, находившийся в зале, суетился, возмущался, даже кипел. Открыв глаза, Лагутин прислушался. Ну все понятно – неприятности продолжаются. Никак не хочет отпустить его с миром старый год и этот чужой и давно нелюбимый город – рейсы откладывались по причине нелетной погоды. Хотя чему удивляться? Он посмотрел в окно – буран или буря, называйте как хотите, казалось, усилился. На улице было темно, серо, мело сильно – зима куролесила от души.

Счастливы те, кому не надо в дорогу, подумал он, кто сидит на своей кухне, понемногу хлопочет, готовясь к празднику. И слышится уже запах – точнее, запахи. Пирогов, запеченного мяса, острого маринада. Запах хвои и счастья. Люди ждут гостей, праздника, подарков, сюрпризов, неожиданностей и обновления. Только не он. Он вспомнил, что сто лет не получал подарков к Новому году – сто лет. С тех пор, как не стало мамы. Подарков он давно не ждал, а ждал одного – поскорее вернуться домой, оказаться дома, в Городке, в своей холостяцкой берлоге. Наедине со своим одиночеством. Он так устал от людей! Разве так много он просил у судьбы?

До чертиков разболелась нога. Он поменял положение, стараясь удачнее ее пристроить, и застонал. Сколько продлится эта чертова метель? Сколько торчать ему здесь, в этом душном и шумном зале? Как хочется лечь, вытянуть ногу.

Лагутин почувствовал, как в глазах закипают слезы. Какой стыд – не дай бог, кто увидит! Хотя разве ему не наплевать на всех?

Так, надо взять себя в руки! Немедленно, слышишь, Лагутин? Не распускаться. В конце концов, что случилось? Что такого случилось, Лагутин? Ну, подумаешь, рейс задержали. Делов-то с копейку! Надо попробовать снять номер в гостинице – он где-то читал, что сейчас это возможно здесь же, рядом, в аэропортовской гостинице. У него заключение, выписка из больницы. Его должны разместить. Хотя… Он оглянулся – женщины с детьми, старики. Вот кого надо размещать в первую очередь. А не его, здорового лба.

«Ничего, ничего, справлюсь – подумаешь! Не на улице же замерзаю, ей-богу. Деньги есть – на еду хватит. Туалет – пожалуйста! Смена белья – имеется. Проживем как-нибудь. К тому же успокоится же вся эта хрень за день или два? Должна же она успокоиться!»

В воздухе отчетливо пахло паникой. Люди метались, кричали, возмущались и – строили прогнозы. Лагутин услышал, что вылеты задерживаются на сутки точно.

«Ну ничего ж себе», – подумал он и поудобнее угнездился в кресло. Сутки. Сутки. Сутки не мыться – и это после больницы. Как он мечтал залезть в душ, под горячую воду. И стоять под горячей водой полчаса, час… А потом бухнуться на свой родимый диван. Конечно же, с кружкой горячего крепкого чая.

Но все откладывалось: расскажи Господу о своих планах, если хочешь его насмешить.

Лагутин прикрыл глаза. Ничего. Были времена и похуже. И – пережил! Пережил ведь, правда?

В голову стукнуло: позвонить Илюшке, ведь он должен встречать. И еще Нине! Хорошо, что вспомнил – обещал ведь, когда долетит… Не заслужила она такого пренебрежения, точно не заслужила. Нет, звонить неохота – кинет ей эсэмэс: «Рейс задерживается, напишу, когда прилечу».

Так и сделал. А потом он уснул. Разбудил его телефонный звонок. Илюшка? Глянул на дисплей – Нина. Ну да, этого следовало ожидать. А как иначе? Любой бы на ее месте, собственно… Процедил:

– Да, Нина. Слушаю.

– Я внизу, в зале ожидания, – протараторила она очень быстро, словно боялась, что он бросит трубку. – И не спорьте, Алексей Петрович! Глупость какая – оставаться здесь на сутки. А если придется дольше? В вашем-то состоянии! После больницы, в лангете! Нет-нет, не спорьте! Я внизу, на такси. Спускайтесь, пожалуйста! Я узнавала – прогноз плохой, не меньше суток, а то и больше! Ну не упрямьтесь – это же глупо. В конце концов, отлежитесь, помоетесь, поедите нормально. Новый год, между прочим, как ни крути, – печально добавила она.


Кряхтя, Лагутин поднялся, подошел к регистрации, где ему отметили билет и наказали звонить – что, как и когда. Он спустился в зал прилета и увидел Нину. Было видно, что она очень нервничает. Он окликнул ее, и она, встрепенувшись, бросилась к нему навстречу.

Оба смутились.

До дома, конечно, добирались долго – на улице по-прежнему мело. Нина открыла квартиру, и на него обрушились запахи. Невозможные, давно позабытые запахи – пирогов, чего-то жареного, острого, пряного и душистого, кажется, маринованных огурцов. И еще – елки. В комнате стояла елка. Нет, не так – елочка. Маленькая и очень пушистая елочка стояла на табуретке в гостиной, как раньше, в детстве. Отец укреплял ее именно на табуретке. И игрушки на елочке висели знакомые – заяц с морковкой, снегурочка в синем кокошнике, космонавт в блестящем малиновом шлеме. Синий шар, голубой, зеленый и красный.

И в эту минуту ему показалось, что вот сейчас, в это мгновение, из комнаты выйдет отец, в старых трениках и клетчатой домашней рубашке, с газетой в руках. А из кухни появится мама – с бигуди на голове, как инопланетянка, в кухонном переднике и с поварешкой в руке:

– А, это ты, Лешка! Ну давай, раздевайся, что ты застыл? Раздевайся и помоги отцу разложить стол. – Мама посмотрит на настенные часы и нахмурится: – Время-то, а! Через два часа гости! А у вас конь не валялся. – А потом испуганно вскрикнет: – Ой, утка горит! – И тут же исчезнет за дверью.

А отец повторит:

– Ну что застыл? Давай, сын, шевелись! И вправду – время!

Лагутин стоял в коридоре, не в силах снять куртку, ботинки и пройти в комнату. Ему было трудно дышать.

– Алексей Петрович! – услышал он и наконец вернулся.

Нина испуганно смотрела на него и лепетала:

– Праздник все-таки! Простите, что я тут… хозяйничаю.

Он вздрогнул, очнулся и, кажется, немного пришел в себя. Улыбнулся:

– Да, праздник. Конечно! И… Спасибо вам, Нина.

Она протянула ему свежее полотенце.

– В душ, Алексей Петрович?

Лагутин счастливо кивнул.

– Ну а потом отдыхать! – продолжила Нина. – Вам обязательно нужно лечь и отдохнуть! Ну а потом… Потом будем ужинать. – И повторила: – Праздник все-таки!

Да. Праздник. А какой праздник без ужина? Новый год, как ни крути. А к празднику прилагаются салат оливье, селедка под шубой, запеченная утка, медовый пирог. И конечно же, елка. Как же без елки? Ну и компания – уж какая есть. Большая или не очень.

Главное, что человек не один. И все как у людей.

И Лагутин страшно огорчился, что у него нет подарка. Подарка для Нины. Ведь полагается же? Все-таки Новый год.

Может быть, после? В смысле – когда-нибудь.