Сажайте, и вырастет

– Кто такой?

– Жена.

Огромный бандит уважительно помолчал.

– Тогда, – произнес он после паузы, – тебе реально повезло по жизни, братан.

Он с большой симпатией взял меня за плечи, легко поднял (мои подошвы полностью оторвались от пола) и тут же бережно и быстро опустил.

– А деньги будут, отвечаю! Пойдем прощаться. Если надо с кого-то что-то где-то получить, обращайся всегда. Хоп?

– Хоп, – кивнул я грустно.

Михаила они отпустили, дав ему на сбор денег две недели.

На десятый день, к вечеру, я дождался. Мне позвонили. Рассказали, кратко, что сразу из страшной квартиры мой бывший друг, бывший босс и компаньон Михаил отправился в милицию. Там заявил, что попал в лапы к вымогателям. Спасся от преступников только чудом.

Банду немедленно арестовали. Но поскольку никаких улик, подтверждающих факт вымогательства, не нашли (а откуда бы им взяться?), то злодеев сразу выпустили.

Мой бывший друг и босс исчез бесследно.

Таков был конец этой азиатской истории.

Если когда-нибудь кто-нибудь спросит меня о том моменте жизни, когда я испытывал наибольшее восхищение, – я расскажу, что однажды мне была явлена ослепительная прелесть человеческой подлости. И я увидел, что на свете нет ничего прекраснее, нежели подлость – откровенная и беспримесная.





Часть вторая




Глава 14





1


Ровно в шесть часов утра отверстие над железной дверью исторгло некую помпезную музыкальную фразу. Радио «Свояк» протрубило на всю страну о начале нового осеннего дня.

Обитатели камеры Лефортовского изолятора зашевелились. Почти не открывая глаз, они вяло вылезли из постелей, кое-как подоткнули синие, тонкого шинельного сукна одеяла под края куцых матрасиков, натянули шерстяные штаны и вновь улеглись – уже поверх одеял. Укрылись своими куртками. Почесались, посопели и затихли.

«Правила поведения лиц, содержащихся под стражей, и осужденных» разрешали всякому арестанту спать хоть двадцать четыре часа в сутки. Но с шести утра до десяти вечера его постель должна иметь приличный вид. За неповиновение – карцер.

Третий постоялец трехместного каземата засыпать не стал. Мрачный, он с минуту сидел в постели, глядя в одну точку остановившимся, чуть безумным взглядом. Его волосы стояли дыбом. Левая щека, намятая плоской и твердой (собственность тюрьмы) подушкой, слегка свисала. Наконец он несколько раз тряхнул головой, чтобы удалить прочь остатки сновидений, и боксерским движением ударил себя раскрытой ладонью повыше виска, вызывая гул и болезненные ощущения внутри черепа. Так нагнеталась бодрость нервов.

Он сунул ступни в остывшие за ночь пластиковые тапочки и встал. Налил в кружку воды, опустил электрический кипятильник и срочно превратил ледяную воду в горячую; ею он тщательно промыл глаза, обильно смачивая веки, а потом и все лицо, чередуя кипяток из кружки с ледяной водой из-под крана, резко меняя тепло на холод, и добился звенящей ясности в своем мозгу.

Этот жилистый, но узкоплечий и тонкокостный, темноволосый субъект двадцати семи лет, некто Андрей Рубанов, еще совсем недавно, буквально несколько дней назад, всерьез собирался лихо подкупить весь правоохранительный аппарат страны. А затем – весело, деловито выскочить из следственного изолятора, как выскакивает богатенький яппи из распахнутого люка личного бизнесджета: одной рукой засовывая чаевые в бюстгальтер стюардессы, другой – похлопывая пилота по плечу.

Он высокомерно надеялся на свои деньги и своего друга – компаньона и босса Михаила. Босса отпустили пять дней назад. Очевидно, действительно приняли его не за банкира, а за завхоза. Не собрали никаких весомых улик. И – освободили из-под стражи. Глава подпольной банкирской конторы ушел от уголовного наказания, подставив вместо себя специально подготовленного человека. Вассала. Зиц-председателя. Мальчика для отсидки.

Закончив дудеть приветственный утренний мотив, радио поздоровалось с гражданами – густым, исключительно сбалансированным мужским баритоном, исполненным необычайного оптимизма, – и сообщило дату: двадцатое сентября девяносто шестого года.

Субъект, известный в этом тексте как А. Рубанов, мокрой рукой взял с полки авторучку. Шаркая ногами, подошел к стене и сделал отметку на самодельном – тетрадный листок, приклеенный хлебным мякишем, – календаре. Зачеркнул цифру «двадцать». Отошел на шаг, сумрачно изучил результат трудов, вновь приблизился и зачеркнул более жирно.

Месяц истек пятнадцатого сентября. Босс Михаил был выпущен из следственного изолятора. А его вассалу, мальчику для отсидки, вручили на руки официальный документ, где значилось, что мальчик обвиняется в тяжком преступлении и останется за решеткой еще как минимум два месяца.

Утром следующего дня подследственного переселили из камеры № 87, на втором этаже тюрьмы, с желтыми стенами и окном на запад, в камеру № 33, на первом этаже, угловую, с зелеными стенами и окном на север. Здесь уже сидели двое арестантов; Рубанов стал третьим.

Переезд состоялся сразу после завтрака, а непосредственно перед ужином подследственного вызвали на свидание с адвокатом.

Рыжий лоер развел руками: Михаила отпустили, и он – сразу скрылся. Никто не знает куда. Его местонахождение и телефон неизвестны. Однако он приезжал, вчера, напряженным шепотом сообщил Рыжий. Прямо ко мне домой. Передал для тебя записку… Вот она…

Маленькая ярко-желтая бумажка (такие, разноцветные, во множестве лежат на рабочих столах бизнесменов для моментальной фиксации важной мысли или суммы) несла на себе два размашисто нацарапанных слова: «МОЛЧИ. ТЕРПИ». Почерк – босса.

Рыжий адвокат мало что понял. С его слов, Михаил Мороз повел себя как человек, чрезвычайно перепуганный всеми произошедшими событиями. Он навестил адвоката поздно вечером, едва не в полночь. Позвонил из машины с мобильного телефона, попросил выйти. Вся беседа – секунд тридцать. Адвокат стоял на тротуаре, Михаил сидел за рулем, говорил через полуопущенное оконное стекло; мотор все это время работал; похудевший, серолицый Михаил сообщил, что его не будет некоторое время, как объявится – сразу даст о себе знать; передал записку и тут же умчался, отчаянно газуя.

Ни информации, ни денег, ни инструкций. Ничего. Молчи, терпи.


Оставалось надеяться, что после такого впечатляющего и бьющего по нервам приключения, как месячная отсидка в следственном изоляторе, мнимый завхоз просто решил взять тайм-аут. Напиться до беспамятства, наесться жареного мяса с пивом, нанюхаться кокаина в ночном клубе или просто побыть наедине с женой – иными словами, как-то вознаградить себя за все страдания и муки.

Но прошел день, и второй, и третий – босс не давал о себе знать. Все шло к тому, что босс и друг Михаил предал своего верного человека, своего мальчика для отсидки. Скорбная догадка то и дело всплывала из глубин подсознания А. Рубанова, как омерзительный спрут из соленой океанской толщи.

Босс и друг не станет финансировать усилий по освобождению своего человека из-под стражи. Босс и друг испугался и сбежал.

Чтобы мобилизовать психику, надо снова умыть лицо. Холодной водой, затем горячей. Так – несколько раз.





2


А вот и картинка из прошлого. Цветная. Комикс прорисован изумительно хорошо. На картинке – офис, вечер; двое молодых людей без пиджаков пересчитывают деньги. Оба часто шмыгают носами. Лица потные. Жарко. Денег много. Сплошь доллары. Мелькают лица заокеанских президентов, в буклях. Процесс продолжается второй час. Дымятся сигареты и чашки кофе. Крутятся лопасти вентиляторов.

Один из двоих – более крупный и значительный, второй – серьезен, однако порывист, суетлив, иногда театрален. Вид у капиталистов – не очень буржуазный. Распахнутые вороты рубах, съехавшие набок дорогостоящие галстуки. Небритые скулы дергаются. Считают молча, сосредоточенно и ловко. Быстрые пальцы, испачканные черно-зеленым, проделывают шулерские движения.

Атмосфера в просторной комнате – с легким налетом безумия. Огромный телевизор включен, но на экране лишь сизая рябь. Циклопический сейф распахнут. Внутри – зеленые пачки.

– Миллион триста сорок пять, – говорит бocс, тяжело выдохнув.

– И у меня, – кивает младший компаньон.

– Хороший день.

Младший пожимает плечами без малейших признаков энтузиазма.

– Хорошо то, что хорошо кончается.

Босс морщится.

– Не нервничай.

Младший грустно улыбается.

– Я не умею.

– Научись.

– Как?

– Путем устранения причины для беспокойства, – изрекает босс. – Сидеть будешь недолго. Получишь года три. Отсидишь полтора, максимум – два. Я, типа, обеспечу тебе все удобства. Лучшая еда, книжки и прочее. Зачем нервничать? Не успеешь, типа, и глазом моргнуть, как выйдешь…

Крутятся, гудят лопасти вентиляторов. Лохматые пачки американских денег распространяют волшебное изумрудное сияние. Пепельница младшего компаньона забита окурками, голова – тяжелыми мыслями. Что ждет его впереди? Успех? Миллион? Лимузин? Яхта? Особняк по Рублево-Успенскому шоссе? Филиппинские слуги? Платиновая карточка «Американ Экспресс»? Или – решетки, баланда, друзья из числа мосластых уголовничков?

Младший ловит взгляд босса. Тот спокоен.

Они вместе три года. Начинали с малого; доросли до большого. До крупных сделок, до серьезных сумм, до клиентов из числа нефтяных бонз и политических воротил. Все это время босс внушал младшему основополагающую истину их занятия, главный закон, базовое правило: бизнес юбер аллес.

Ради бизнеса следует идти на все. Бизнес – есть тот самый труд, что сделал из обезьяны человека. Реализация притязаний. То, что кормит. То, что обеспечит Сорбонну и Оксфорд детям, благородную старость родителям, вечную молодость и красоту женам.

Старший и младший смотрят друг на друга. Оба молоды, умны, богаты. Скоро один из них, младший, сядет. Так надо. Бывают моменты, когда имперскому молоху следует принести жертву. Потом второй, старший, по-тихому, за взятку, вытащит своего напарника, и всё кончится…

Не правда ли, господа, чумовой выходит комикс? Познавательный и жизнеутверждающий.

Если плеснуть в глазные яблоки ледяную воду, а потом – горячую, то мерцающая картинка станет резкой, чрезмерно яркой, лица героев вытянутся, карикатурно распухнут. В старшем, боссе, проявится хитрый и жадный жлоб, а в младшем читатель угадает наивного романтического дурака.





3


Нет, сейчас такие картинки нам не нужны, рассудил подследственный мальчик, интенсивно действуя зубной щеткой и подглядывая за собой в крошечное зеркальце. Оттуда к нему выныривал его собственный, яростно, по-лошадиному вывернутый глаз. Нам нужны полное спокойствие и исключительнейшее хладнокровие.

Итак, планы подкупа генералов рухнули. Блицкриг не удался. О быстрой победе над тюрьмой не может быть и речи. Но мальчик-банкир привык думать о себе как о твердом и неуступчивом человеке. Он не оставил намерений преодолеть тюрьму.

Там же, в кабинете для допросов, пять дней назад, наедине с адвокатом, он попросил ручку и бумагу и написал жене письмо. Смысл двух абзацев сводился к тому, что он вернется, обязательно и очень скоро.

Мальчик пережил мучительные минуты, сочиняя письмо любимой. Ближе этой взбалмошной, крикливой блондинки с огромными зелеными глазами у него никого не было. Однажды он позвал ее в свою дурную жизнь, посулив великую любовь. Деньги не обещал: тогда, в тысяча девятьсот девяносто первом, все его имущество сводилось к потертой кожаной куртке, сапогам-«казакам» и дребезжащему автомобилю. В качестве приложения проходили твердо сжатые губы и взгляд, полный холодной решимости добиться своего. Восемнадцатилетняя девушка согласилась.