Сажайте, и вырастет

– Ну что? – спросил Хватов, равнодушно проигнорировав мою психопатическую тираду. – Сегодня как обычно? Молчим? Без, это самое, показаний?

– Именно так!

– Адвоката будем ждать?

– Ни в коем случае! – отрезал я. – Начнем без него, чтобы не терять время! Если обернемся за полчаса – значит, я еще успею погулять… Что у нас сегодня?

– Постановление об изъятии образцов твоего почерка печатными буквами.

Я вздрогнул.

– С какой стати вам понадобились мои печатные буквы?

– Не мне лично, – поправил Хватов, – а следствию. Ему, следствию, виднее. Начальство сказало – я подчиняюсь, это самое, беспрекословно. Ты, кстати, по закону имеешь право отказаться…

– Отказываюсь!

– Ясно, – терпеливый рязанский дядя сделал примиряющий жест. – Сейчас, значит, быстро оформим, это самое, соответствующий протокол, и пойдешь обратно… Как, вообще, дела у тебя? Всё нормально? В камере не обижают?

– Обиженных – ебут, – произнес я грубую, но точную тюремную поговорку. – Послушайте, Степан Михалыч! Ваша тюрьма мне надоела. Я тут теряю время. Я намерен выйти, срочно. Мне здесь разонравилось.

Что я должен сделать, а? Признаться в том, чего не было, да?

Хватов строго нахмурился.

– Нет, Андрей. Тебе нужно рассказать всё. Ответить подробно на вопросы. Помочь установить истину по твоему эпизоду. Пояснить нам некоторые неясные, это самое, моменты…

– Исключено, – отрезал я. – Для меня гораздо безопаснее – молчать. Слишком многим людям там, на воле, я могу навредить своей болтовней. Такова причина моего отказа. Показаний – не будет. Всё остальное – пожалуйста.

– Показания – вот твой путь домой. Только, это самое, показания.

– Послушайте, гражданин следователь! Я сижу пятый месяц! За такой же отрезок времени перед самой тюрьмой я сделал полмиллиона! – В жестоком взрыве досады я ударил себя кулаком в голову, чтобы загудело и стало больно. – Будь я на воле, сейчас имел бы еще полмиллиона! И легко отдал бы эти деньги вам, в прокуратуру! Возместил стране весь причиненный ущерб! И еще себе в карман осталось бы! Все происходящее – нерационально! Я теряю здесь свое будущее, кусок хлеба для своего сына!

– Успокойся.

– Не могу! Не способен! Не в состоянии! Вот вы – можете быть спокойны! – Я схватил себя пятерней за лицо. – Через две недели – Новый год! Вы положите в своем доме подарочек под елочку! А я – нет! Не положу своего подарочка! Не будет утром, первого января, у моего сына от папы подарочка! Все дети получат от пап подарочек, и только мой сын останется без подарочка! Проснется, пошарит он под елочкой – а там нет никакого подарочка! Даже самого маленького подарочка! Потому что папа – в тюрьме! Знаете ли вы, гражданин следователь, что это такое, когда первого января маленький человек, ребенок, остается без подарочка? Да я разрушу весь мир, лишь бы иметь возможность положить под елочку свой подарочек! Зачем меня здесь держат? Для чего? Кто в этом виноват? Вы! Вы виноваты!

– Нет, – ответил Хватов. – Не я. Виноват – ты сам.

– Да, – согласился я, тяжело вздохнув. – Это правда. В первую очередь виноват я сам… Но и вам нельзя делать вид, что вы ни при чем!

– Между прочим, у меня тоже сегодня плохое настроение, – произнес Хватов, сощурив глаза. – И мне, это самое, начинает надоедать твое хамство. Прекрати бибикать, понятно? Еще раз повысишь голос – я подам, это самое, рапорт, и тебя накажут…

– Виноват, – я развел руками, мгновенно пойдя на попятную. – Сами понимаете, зимняя депрессия, тюрьма, решетки и все такое… А вы-то почему опечалены? Опять мучают головные боли?

– Мучают, – признался рязанский дядька.

Он достал большой и чистый, аккуратно сложенный ровным квадратиком носовой платок, снял с переносицы свои очки в крепкой роговой оправе и принялся аккуратно полировать стекла ровными движениями пальцев. Пальцы слегка дрожали.

– Я вот думаю, – негромко выговорил он, – что размотаю эту вашу аферу и уеду обратно. Домой. В Рязань.

– Афера, – немедленно вставил я строгим голосом, – не моя. Я – невиновен.

– Виновен, – благодушно высказался следователь, не глядя на меня. – Ты помог, это самое, легализовать украденные деньги. Это очень просто. Надо лишь размотать тебя до конца. Понюхать каждую бумажку из тех, что изъяты в твоем кабинете. У себя дома я бы тебя в месяц размотал, в крайнем случае – в два месяца…

Наполировав одно стекло, Хватов посмотрел в него на свет, затем подышал, обнажив маленькие, желтые, но ровные и очень здоровые зубы – клавиатуру уравновешенного мужчины, выросшего и проживающего свои дни на свежем воздухе, вдали от больших городов.

– А здесь – ковыряюсь почти полгода, – с досадой продолжил он. – Мне в этой вашей Москве работать трудно. Сосредоточиться на чем-то, это самое, невозможно. Я ведь, Андрей, начинал еще в ОБХСС. Распутал десятки афер. Я, это самое, к аналитике тяготею. С бумагами работать люблю. Тебе вот нравится, как с тобой Свинец работает? Шуточки, психология всякая, крик, шум… Это оттого, что он работает – с людьми. А я – с вещественными доказательствами… – Хватов приступил к обработке второго стекла. – Я с людьми не очень умею, – продолжал он. – Я умею – сесть вечером, дома, на веранде, летом… окна открыть… лампу, это самое, включить, настольную… разложить папки с накладными и прочими хитрыми бумаженциями – и думать… Сопоставлять, это самое, факты… Выводы – записывать на листочек… Потом уже сопоставлять один и другой вывод – и так далее…

За окном – в тюремном дворе – послышался шум автомобильного мотора и протяжный скрип тормозов, а затем резкий, пронзительный звук клаксона. Следователь вздрогнул, словно от удара током. Стекло в его пальцах хрустнуло. Тонкие, изогнутые осколки с жалобным стуком упали на стол. Хватов поднял на меня глаза, снова опустил их, обеими руками схватил испорченные очки и вдруг резким движением сломал и отшвырнул от себя.

– Опять они бибикают! – гневно произнес он. – Они все время бибикают! Они тут без этого не могут!

Они бибикают и бибикают! Зачем вы тут всегда бибикаете? Почему здесь так шумно? Почему водители не снимают руки с кнопки сигнала, как будто проклятая бибикалка – главная деталь, это самое, их автомобиля? Он поднес к глазам порезанный указательный палец, близоруко сощурился и с отвращением обтер платком выступившую кровь.

– Вот ты, Андрей, ответь мне, это самое, на простой вопрос! Вы здесь, в этом глупом городе, всегда спешите! Вы мчитесь куда-то и – бибикаете! Почему нельзя ехать спокойно, не бибикая? Зачем вам эти ваши бибикалки? Зачем, а? Ответь!

Следователя трясло. В его взгляде сквозила тоска. Крупные пальцы мужика – жилистого и терпеливого, не избалованного урожаями землепашца, пасечника, знатока яблонь и огурцов – теребили испачканный кровью платок.

Что, земляк, худо тебе? Мне еще хуже.

– Такого, как ты, я бы в месяц размотал! – сообщил Хватов печально. – В три, это самое, недели! Но твои друзья, такие же, как ты, спешат на помощь! Они несутся мимо моих окон и бибикают! Мешают! Препятствуют думать! Бибикают днем и ночью! Если бы не эти ваши бибикалки – ты бы уже давно под суд пошел и свои пять лет получил, а я вернулся бы домой, на свою веранду, и забыл бы про эти ваши проклятые столичные бибикалки!

Я не нашелся, что ответить.


Пять месяцев назад, в прошлой жизни, на свободе, веселый нувориш Андрюха сам бибикал, и еще как. Он ожесточенно рулил по забитым улицам, он спешил, психовал, он не снимал большого пальца с клавиши сигнала, и если впереди ехал какой-нибудь хмырь на семидесяти лошадиных силах, то Андрюха – самозабвенно бибикал. И хмырям на ста лошадиных силах тоже бибикал. И другим хмырям – на ста пятидесяти силах, и хмырям на двухстах силах. Табун Андрюхи был больше, и он – сладострастно бибикал в адрес жалких безлошадных дураков. Андрюха был твердо убежден, что Москва вовсе не европейская столица, что здесь – чистая стопроцентная Азия, безо всяких скидок. В этом городе, как в монгольской степи, круче всех тот, у кого самый большой табун. Многим хмырям бибикал самодовольный Андрюха. А сзади, нагоняя, бибикали столь же довольные собой хмыри, чей табун превышал поголовье табуна Андрюхи. У некоторых под капотом победно ржали и пятьсот лошадей, и больше. Завидев в зеркальце заднего вида такой табун, Андрюха уступал. Отходил в сторону. Откочевывал в другую полосу движения. И если он медлил это сделать, то хозяин табуна – бибикал…





3


Тут Хватов наконец вытащил из своего баульчика ДЕЛО, и я подавил приступ стыда. Надо добиваться своего, а не выслушивать жалобы провинциала, спасовавшего перед энергетикой мегаполиса. У меня простая цель: подсмотреть хоть пару страничек из серой пухлой папки. А предварительно – помотать нервы своему противнику. Так я отвлеку его внимание. Именно для отвода глаз затеян скандальчик по поводу прогулки. Прогулка, естественно, подождет.

На прошлом допросе я прочел почти целый абзац. И не собирался останавливаться на достигнутом.

– Твоему сыну, если я не ошибаюсь, всего два года, – вежливо произнес следователь, раскрывая папку.

Я осторожно скосил глаза, пытаясь взглядом выхватить хоть что-нибудь. ДЕЛО лежало неудобно, под углом. Но я тренировался каждое утро на протяжении двух месяцев.

– Да, – ответил я. – В январе исполнится два годика…

– Значит, он еще не понимает, это самое, где его папа, так ведь?

Снова и снова я опускаю взгляд на страницы. Искоса. Делая вид, что рассматриваю свои ногти. Сверяясь то с одним, то с другим листом ДЕЛА, Хватов сочиняет очередной протокол, стуча по клавиатуре полусогнутыми указательными пальцами. Я узнаю слова «ходатайство», «отказать», «назначить», а также формулу «принимая во внимание тяжесть содеянного». Всё это мне неинтересно. Я жду продолжения.

– Сыну сказали, что папа в командировке…

Возьмите книгу, любую, раскройте ее, положите перед собой на стол, а затем разверните на сто восемьдесят градусов и отодвиньте от себя на расстояние вытянутой руки. Сядьте боком. Слегка поверните голову в сторону. Ведите себя непринужденно. Ковыряйтесь в ноздре, почесывайтесь, шмыгайте носом, насвистывайте мотив песни «Владимирский централ» – всё должно выглядеть так, словно содержимое книги вас никак не интересует. И – пробуйте читать. На первый взгляд это почти безумие. Но после пяти недель упражнений успех обеспечен.

Пока я не смог вызнать ничего такого, что бы меня всерьез заинтересовало. Но время есть. Следствие будет идти еще минимум полгода. Умница Хватов посетит меня не менее чем пятьдесят раз. И я понемногу извлеку из ДЕЛА всё, что мне нужно. Вытащу всю необходимую информацию, слово за словом, фразу за фразой.

Теперь при каждом визите рязанского дядьки – а он по-прежнему приходил дважды в неделю, мучая меня изъятием образцов почерка и прочими экспертизами, – я успевал прочитать десять, а то и пятнадцать строчек. К сожалению, информация имела нулевую пользу – все это были какие-то длиннейшие абзацы чистой канцеляристки.

Но однажды я увидел протокол допроса своего «подельника» – министра. И разобрал слова «требую», «отказываюсь», «прошу», «оставляю за собой право». Из прочитанного я заключил, что министр, как и я, молчит. Во всяком случае, не поет соловьем, рассказывая все подробности. Значит, и мне не стоит открывать рот, сказал я себе.

Конечно, я предпочел бы, чтобы Хватов открывал свой интересный том на страницах, касающихся лично меня. Но мне ни разу не повезло.

– Подпиши, – рязанский неврастеник пододвинул мне свежеотпечатанный протокол. Поверх листа положил свою авторучку.

– У меня своя, – мрачно ответил я.

Деловые люди всегда пользуются только собственным пером. Я не отхожу от правил этикета даже в Лефортовской тюрьме – хотя бы в этом я ее победил. Я небрежно выдернул лист из-под толстого черного самопишущего изделия следователя, взял свое стило и собрался было украсить автографом очередную процессуальную бумагу, но потом вспомнил, что без адвоката ничего подписывать нельзя, и сказал:

– Подождем.

– Десять минут назад ты был как на иголках, гулять рвался, – равнодушно констатировал Хватов, – а теперь никуда не спешишь…

От необходимости сочинять ответ меня избавил приход Рыжего.





4


Адвокат не так замерз, как следователь. Несомненно, он приехал на работу в теплом автомобиле, согретый вдобавок превосходной длиннополой дубленкой – сейчас она повисла на крючке в углу комнаты, чудовищно диссонируя с грубо оштукатуренной стеной; так смотрелся бы смокинг в кочегарке.

– Не опоздал? – спросил Рыжий, пожав одинаково небрежно наши руки.

– Андрей спешит на прогулку, – сообщил Хватов. – Так что подписывайтесь, господа, и я пойду, а вы тут сидите дальше без меня. Десять минут у вас есть. Или даже, это самое, пятнадцать. Но если такая спешка, жажда кислорода, то я вызову контролера прямо сейчас…

– Двадцать минут, – сказал я деревянным голосом, злясь на себя.

Хватов получил новый повод думать обо мне как о лживом подонке. А ведь я хотел казаться самым честным.

Собрав свою пыточную машину – ноутбук, принтер, провода, – следователь вышел, не попрощавшись.

Лоер немедленно сел на его место, ловко поддернув прекрасно выглаженные шерстяные брюки. У этого парня все налажено, в очередной раз подумал я с завистью. Есть и ботинки зимние, и перчатки, и теплый пиджак. Едва наступили холода, как он уже одет по сезону и со вкусом. Все куплено и подогнано по фигуре заранее. Он всего лишь начинающий адвокат, вряд ли делает и тысячу в месяц. А вот я – делал совсем недавно аж пятьдесят тысяч, но никогда не имел таких отличных зимних ботинок, подбитых маленькими стальными подковками, и таких перчаток, на вид чрезвычайно удобных, мягкой светло-коричневой кожи. Где бы я нашел время для походов по магазинам? Зачем вообще нужна зимняя одежда, если ты живешь и работаешь в городе, и у тебя есть автомобиль? Первый автомобиль я имел в двадцать лет, а зимние ботинки – только в двадцать четыре.

Едва дверь закрылась, я жестом показал Рыжему, чтобы он приготовил все нужное. Поспешно, но и с некоторой особой легкостью жестов, свойственной людям, не знакомым с физическим трудом, адвокат положил на стол свой портфель, извлек из него пачку бумаги и два толстых фломастера. Портфель остался раскрытым. Половину бумажной стопки я тут же пододвинул к себе. Сиплым шепотом, наклонив голову, произнес:

– Я тут явно засиделся. Мне пора двигать домой. Я намерен действовать. Мне нужно вот это…

Изобразив на первом листе слово «информация», я показал лоеру, отложил бумагу в сторону, тут же схватил второй лист, размашисто начеркал «Миша Мороз».