Сажайте, и вырастет

Я достал сигареты и закурил, но вокруг тут же раздался десяток тихих, полных надежды голосов:

– Покурим?..

Пришлось раздать всю пачку.

Меня тут же пропустили без очереди. Озадаченный, я зашел за штору, поспешно излил в сортирную дыру накопившуюся жидкость, затем встал к умывальнику, обжег лицо холодной водой, выполоскал зубы.

Интересно, а что теперь? Чем я буду заниматься весь день – до того момента, когда опять смогу лечь, закрыть глаза и спрятаться от кошмара?

На обратном пути от умывальника мне преградил путь улыбчивый атлет, находившийся вчера возле Славы Кпсс. Запястья улыбчивого были изуродованы синяками и шрамами. Он представился:

– Я Джонни. Дорожник.

– Ага, – ответил я.

– Иди сюда.

Расталкивая толпу – иногда бесцеремонно, иногда с вежливым восклицанием, – Джонни очень ловко обогнал меня, откинул занавеску и жестом пригласил за собой. Я нагнулся и влез. Внутри берлоги царили порядок и уют. Горела лампа под самодельным проволочным абажуром. На аккуратно застеленной койке сидел, по-турецки сложив ноги, Слава Кпсс.

Джонни запросто устроился рядом. Кивнув, он сказал:

– Стесняется.

– Это ничего. Это ненадолго.

Белесый, словно подземный гриб, тюремный сиделец подмигнул мне с ярким живым озорством.

– Ты как раз к обеду, – пригласил он.

Вдруг мой нос уловил сильный аромат жареного. Я задрожал.

Горячего мяса я не ел ровно столько же времени, сколько пребывал за решеткой. Восемь месяцев. С августа 1996-го по апрель 1997-го.

– Сколько я проспал?

– Какая разница? – философски ответил Джонни, опять раздвинув полные губы в улыбке.

– И все-таки?

– Ты зашел вчера после обеда. Проснулся – сегодня, тоже после обеда. Получается где-то двадцать часов.

Мне стало стыдно.

– Щетку, мыло, бритву – завяжи в отдельный пакет и здесь повесь, – простым голосом посоветовал Джонни. – В бауле их не держи. Это неудобно.

– И вообще, расслабься, – призвал меня Слава Кпсс. – Ты – среди своих. Давай, колбасу кушай…

Я вспомнил Толстяка, человека из прошлого, и засмеялся.

– Вот! – улыбнулся Слава. – Больше жизни, братан! Успокойся! Ты – в тюрьме! В Общей Хате! Все плохое, что могло с тобой произойти, уже произошло! Давай! С богом!

Колбаса, жаренная с луком, на сливочном масле, показалась мне изысканнейшим яством из всех известных в подлунном мире. Я проглотил три обжигающих куска, почти не жуя, заел хлебом и майонезом – и ощутил прилив сил.

Мы торопливо отобедали, отправляя в быстрые, наполненные слюной рты кусочки горячей соленой колбасы, поспешно жуя, смакуя, глотая, всасывая соки, осаживая хлебушком; догнались крепким чаем с карамельной конфетой, потом закурили.

– А теперь, – произнес Слава заплетающимся языком, – можно и о серьезном поговорить. Не возражаешь?

Я пожал плечами.

Джонни спрыгнул с койки и вышел в проход, аккуратно задвинув за собой самодельную занавеску. Через миг потолок нашего купе поколебался – улыбчивый паренек устроился спать, – там же, где полчаса назад проснулся я. Тем временем Слава Кпсс зажег новую сигарету и вздохнул.

– Я много говорить не люблю. И не умею. Да это сейчас и не нужно. Ты сам все понимаешь. И видишь. Тюрьма. Теснота. Люди умирают. Менингит, желтуха, «тубик» – повсюду. Сто тридцать семь нас!.. Из них сто двадцать – нищие доходяги, наркоманы, бомжи, черти всякие, уроды, дебилы есть – сейчас их трое – в общем, контингент самый левый. Копейки ржавой нет. С ума сходим. Спрошу прямо: чем сможешь помочь?

– Деньгами, – твердо сказал я.

– Отлично, – кивнул мой собеседник. – Адвокат у тебя есть?

– Нет.

Слава крепко удивился.

– Как же ты без адвоката?


– На настоящего – денег нет, а бесплатный – мне не нужен.

– А говоришь, деньги есть…

– На адвоката – нет. Но в семье – кое-что осталось. Я решил так: пусть лучше деньги будут в кармане у жены, чем в кармане у адвоката…

– Благородно! – оценил Слава. – Сам понимаешь, я прошу не для себя. Лично у меня – всего в достатке. Я четыре года сижу – я все наладил. Чай с сахаром, сигареты с фильтром и так далее. Я прошу – для Общего! Всякой копейке будем рады, братан! Видел, что за публика сидит? Один из десяти раз в три месяца принесет пятьдесят рублей – вот и вся наличность… Как с такими людьми наладить Общий Ход?

– Эти вещи, – степенно вставил я, – мне объяснять не надо. Ты так говоришь, как будто я вчера заехал…

Слава Кпсс улыбнулся.

– А когда же ты заехал?

– Я сижу девятый месяц!

– Ты сидел – в «Лефортово», – снисходительно растолковал бледнолицый смотрящий. – Там нет Общего Хода. Разве это тюрьма? Реальная тюрьма – вот она! – Слава обвел рукой пространство берлоги, затянутое со всех сторон туго натянутой тканью. – Тут арестанты смогут выжить, только если организуют взаимопомощь. Если каждый будет сам за себя – менты всех раздавят. Будем ходить строем. И хором кричать: «Доброе утро, гражданин начальник!» Как будто мы не в «Матросской Тишине», а на острове Огненный. Слыхал про такой?

– Естественно.

– И хорошо, – вдруг Слава нахмурился. – Я о чем, вообще, говорил?

– Об Общем Ходе.

– Нет. О деньгах. Короче говоря, если у тебя есть возможность помочь, уделить хотя бы рублей пятьсот, то все остальное мы сами сделаем. Напиши письмо, отдай мне. Есть люди – они вынесут твою записку на волю. Другие люди доставят до места, вручат в руки, прямо твоим родственникам – жене, сестре, брату. Заберут у них любой груз и затянут сюда и отдадут уже в твои руки. Все налажено, братан!

– Так и сделаем, – кивнул я. – Двести долларов для первого раза нормально?

Слава Кпсс солидно прикрыл веки.

– Идеально! Только доллары – не надо. Эту же сумму – всю в рублях, в бумажках по пятьдесят…

– Легко.

– А ты, я вижу, не очень бережливый.

– Я имел в месяц по пять тысяч долларов дохода.

– Сколько?! – вскричал, округлив глаза, Слава.

– Пять тысяч…

Цифру я занизил ровно в десять раз, чтобы не смущать наивного парня.

Вдруг голоса за занавеской, дотоле скупо булькающие, стали громче. Послышались возмущенные возгласы. Лицо Славы сделалось озабоченным.

– Ногу отдавил! – донеслось от стола. – Куда лезешь?

– Пройти дайте! – прогудела в ответ чья-то мощная глотка. – Подвинься, ну!

– А толкаться не надо!

Слава сделал движение, чтобы выйти из «купе», но в щель между занавесками уже вдвинулось мясистое лицо. Я узнал Слона – того, кто зашел в камеру вчера, сразу вслед за мной.

– Часик добрый! – недружелюбно произнес он, быстро оглядев нас двоих и все убранство берлоги; взгляд задержался на мисках с остатками пиршества. – Можно? Есть разговор…

– Заходи, – пригласил Слава, за секунду вновь превратившись из жизнерадостного юноши в переутомленного, искореженного арестанта. – У нас секретов не бывает… Что за проблема?

Крупный, сильно пахнущий организм засопел, тяжело опустился на койку и громко воскликнул:

– Поблем нет! Есть чисто непонятное…

– Просьба, – вежливо перебил Слава Кпсс, – не говори так громко. В хате сто тридцать человек, если все будем кричать – с ума сойдем, сразу…

– Без базара, – кивнул Слон, обтирая нижним краем собственной исподней майки мокрый бугристый лоб.

Жирные плечи громогласного новосела украшали замысловатые татуировки – не тюремные, а исполненные в тату-салоне кельтские орнаменты.

– Так что за непонятное?

– Ты ведь смотрящий, я угадал? – спросил потеющий Слон.

– Можно и так сказать, – с достоинством ответил Слава Кпсс.

– Смотри, – развязно начал Слон, вновь повышая громкость. – Я вчера зашел в эту хату – и до сих пор мне негде спать. Даже присесть не могу. Поссать – и то проблема. Везде битком, толпа, черти, вши. А я – бродяга по жизни с детства! На хлеб добываю преступным путем! Из братвы, из достойных пацанов, по воле многих знаю! С кунцевскими работал плотно, и с таганскими, и с ореховскими! Теперь попал сюда – а мне тут вообще жизни нет. Конкретно говорю, подбери мне, бога ради, местечко, хоть пару часиков поспать!