Счастливые сестры Тосканы

Явсего в квартале от дома Дарии, а волосы у меня уже совершенно вымокли. Ветер усилился, к вечеру сильно похолодало. Быстро семеню по улице, проклиная себя за то, что не взяла плащ. Навстречу идет мужчина под огромным зонтом-тростью. Фары машины освещают его улыбающееся лицо. Я чувствую прилив благодарности.

– Ой, это ты?

– Привет! – Мэтт привлекает меня к себе под зонт и вручает мне толстовку. – Я помню, что ты хотела пройтись пешком, но уж больно погода испортилась…

Я натягиваю толстовку:

– Спасибо.

Мэтт надевает капюшон мне на голову:

– Как прошло собрание клуба?

– Было очень весело, – отвечаю я и опускаю глаза, сосредоточив все свое внимание на блестящем от дождя асфальте.

– Ясно.

Некоторое время Кузумано идет молча; это молчание друга, который знает тебя всю жизнь и всегда чувствует, когда ты говоришь неправду.

Я меняю тему:

– Не успела тебе рассказать – тетя Поппи пригласила меня поехать вместе с ней в Италию.

– Что?! Вот здорово! Наконец-то у тебя появился шанс отправиться в путешествие. Эмилия, ты ведь всегда об этом мечтала.

Мэтт один из очень немногих моих знакомых, который знает, что я постоянно беру в библиотеке журналы о путешествиях, а в старших классах, составляя так называемую карту желаний, нарисовала на ней далекие города и страны, в которых мечтала побывать.

Я продолжаю смотреть на мокрый тротуар.

– Угу.

– Тетя Поппи… это та ваша родственница, с которой никто не общается?

– Да. И я понятия не имею, почему она вдруг решила выбрать меня в компаньонки.

– Наверняка умная женщина. И когда ты едешь?

– Что ты, Мэтт, я никуда не поеду. Да бабушку удар хватит. Она ненавидит Поппи.

– Так ее никто и не приглашает в поездку. А при чем здесь ты?

– Для бабушки дружба с Поппи равнозначна предательству. Дария тоже так считает.

Капли дождя мерно стучат по зонту. Мы молча проходим целый квартал.

– Почему ты позволяешь родным так с тобой обращаться? – спрашивает мой спутник.

Я бросаю на него косой взгляд. У Мэтта слегка играют желваки на скулах, он трясет головой.

– Послушай, – вздохнув, говорю я, – я знаю, о чем ты думаешь. Но тут дело в другом. Это вопрос лояльности и…

– Чушь собачья! – Мэтт поднимает руку, чтобы я его не перебивала. – Господи, Эмилия, ты ведь у нас девушка принципиальная! На прошлой неделе в «Да Винчи» ты устроила взбучку парню за прилавком, который не желал замечать пару с Ближнего Востока. А помнишь, Четвертого июля стояла страшная жара и ты увидела колли, запертую в машине? Ты полчаса прождала хозяйку собаки, чтобы высказать ей все, что о ней думаешь. – Мэтт криво улыбается и продолжает уже более мягким тоном: – И я люблю тебя за это, Эм. Так какого дьявола ты позволяешь бабушке и сестре помыкать собой?!

Я молча трясу головой. Мэтту не понять, у них дома все иначе. Он и трое его младших братьев – лучшие друзья. И вообще, у Кузумано принято завершать разговор по телефону словами «люблю тебя».

– В моей семье чувства выражают не так, как у вас, – пытаюсь объяснить я, хотя меня уже начинает утомлять этот разговор. – Но это не значит, что мои родные – черствые люди. Помнишь, что было, когда восемь лет назад у дяди Винни случился сердечный приступ?

Мэтт закатывает глаза:

– Да, вся твоя семья сплотилась.

– Вот именно. И не надо так на меня смотреть. Бабушка каждый вечер посылала тете Кэрол ужин. Кармелла и Люси целый месяц жили у нас. И мною никто не помыкает, все очень меня любят. Особенно бабушка. Она всю свою жизнь посвятила нашему с Дар воспитанию. И никогда ничего не просила взамен.

– Ага, ничего, кроме твоего безоговорочного послушания, – бурчит Мэтт.

Но я пропускаю эту его реплику мимо ушей.

– А когда у меня были неприятности в колледже, бабушка на три дня закрыла магазин, чтобы быть рядом. Вот для чего существует семья. Так что, пожалуйста, не говори так, будто у моих родных нет души. Они добрые люди.

– Да, по отношению ко всем, кроме тебя и тети Поппи.

Слава богу, мы уже подошли к моему дому!


– Спасибо за зонт и за толстовку.

Мэтт поворачивается ко мне:

– Знаешь, на меня снизошло озарение. Думаю, я наконец понял, почему ты миришься с таким к себе отношением. – Мэтт прикусывает губу и делает вид, будто приглядывается ко мне. – Да ты боишься, Эмилия.

– Боюсь? – смеюсь я, – Ладно, Кузумано, думай что хочешь, мне все равно. – Я выхожу из-под зонта. – До завтра.

Мэтт хватает меня за рукав толстовки:

– Брось, Эм! Я не шучу. Ты боишься, потому что по своему опыту знаешь, как в твоей семье поступают с теми, кто не играет по правилам.

Капли дождя забрызгивают очки и стекают по носу.

– Что ты имеешь в виду?

– Да то, что с тобой и с этой тетушкой Поппи обращаются так, будто вы хуже других. И все из-за каких-то гребаных бредней. – У меня учащается пульс, ведь Мэтт говорит о проклятии. – Это ненормально. То, как твоя бабушка порвала все связи с родной сестрой. Я всегда считал, что это противоестественно. А ты… Ты чуть ли не на цыпочках ходишь вокруг нее и Дарии, выполняешь все их прихоти. Черт, да ты даже готова отказаться от путешествия в Италию, хотя всегда об этом мечтала! И я уверен, ты будешь продолжать в том же духе, только бы они тебя любили. Ты боишься, что если перестанешь им подчиняться, то рано или поздно наступит день, когда ты останешься совсем одна. Как тетя Поппи.

Я хочу возразить, но не доверяю своему голосу и прикладываю пальцы к подбородку. Взгляд Кузумано становится теплее.

– Эй, я не хотел тебя расстраивать.

Мэтт без предупреждения наклоняется и целует меня в щеку. Я инстинктивно отшатываюсь назад. А потом, как будто этого унижения для него мало, вытираю ладонью щеку, к которой прикоснулись его губы. Даже при тусклом уличном освещении видно, что моя реакция его ранила.

– О господи, Мэтт, я вовсе не…

Он в очередной раз поднимает руку, призывая меня замолчать. Секунду просто смотрит на меня, а потом качает головой:

– Как ты не понимаешь – у тебя появилась уникальная возможность! А ты собираешься профукать ее, потому что до смерти боишься двигаться вперед? – Мэтт начинает тараторить, так всегда бывает, когда он злится. – Тебе двадцать девять лет, Эм. Ты давно уже не ребенок. Перестань притворяться, будто не видишь того, что у тебя под самым носом. Судьба дает тебе шанс. Так не упусти его. Потому что, помяни мое слово, однажды наступит день, когда ты очень пожалеешь о том, что отказалась от самого лучшего, что могло случиться в твоей жизни.

Я с трудом сглатываю, у меня вдруг пересыхает во рту. В голову закрадывается мысль о том, что этот разговор не имеет никакого отношения к Италии.

Мэтт прикасается к моей влажной щеке. В этот раз я запрещаю себе даже вздрагивать.

– Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Да, – шепчу я в ответ, а сердце громче колотится в груди.

Это поворотный момент. Мэтт ждет, что я сделаю шаг навстречу, скажу что-нибудь такое, что даст ему надежду. Мой давний приятель, верный товарищ, с которым мне всегда было легко и просто, друг, за которого я пойду в огонь и в воду, хочет от меня большего, чем дружба. Но я не могу ему этого дать.

Я закрываю глаза. Мне тошно от страха, возмущения и чувства собственной вины.

– Я прекрасно понимаю, о чем ты говоришь. И ты абсолютно прав. – Я улыбаюсь и хлопаю Мэтта по плечу. – Я действительно очень хочу полететь в Италию.

После этих слов я машу ему рукой и ухожу.

Господи боже мой, а ведь я научилась уклоняться от прямых ответов не хуже старшей сестры!

Как можно медленнее открываю парадную дверь, вхожу и оказываюсь в Африке: внутри очень жарко и душно. Бабушка так и не смогла адаптироваться к нью-йоркскому климату, и это единственная ее слабость. Мысленно возвращаюсь к разговору с Мэттом. Он в корне не прав. Я никогда не стану в семье изгоем, как тетя Поппи. С тихим щелчком я закрываю за собой дверь. В темноте иду по мозаичному полу и уже у самой лестницы спотыкаюсь о чью-то обувь.

– Черт! – непроизвольно вскрикиваю я и в следующую секунду прикрываю рот ладонью.

Но поздно. В холле включается свет. В дверях квартиры на первом этаже появляется квадратный силуэт бабушки. Она стоит, уперев руки в бока. Молния на ее полинявшем зеленом халате застегнута до самого подбородка.

– Silenzio![10] – шипит бабушка. – Отца разбудишь.

У бабушки сильный акцент, и она то и дело разбавляет свой ломаный английский родными итальянскими словами и выражениями. Хотя бóльшую часть своей жизни Роза Фонтана прожила в Америке, все эти годы в основном общалась с такими же иммигрантами, как и она сама, поэтому ее знание английского, скажем так, довольно скромное. Бабушка из тех, кто предпочитает изоляцию интеграции, а потом жалуется, что никак не может адаптироваться.

Я смотрю под ноги и вижу, что споткнулась о пару ортопедических туфель.

– Это твои. – Я подбираю их с пола и протягиваю бабушке.

Роза выхватывает у меня свои туфли. Вид у нее возмущенный, но я-то знаю эти уловки: она специально оставила обувь возле лестницы, чтобы услышать, когда я вернусь домой.

– Mi dispiace[11], – извиняюсь я (подумаешь – чуть шею не сломала) и поворачиваюсь к лестнице, чтобы скорее укрыться в Эмвилле.

– Ты получила письмо от Поппи?

Я закатываю глаза. Дария вообще способна хоть о чем-то не докладывать бабушке?

Роза скрещивает руки над животом, как над своим персональным прилавком.

– И как только моей сестре пришло в голову, что ты полетишь с ней в Италию? Ты что, переписывалась с Паолиной? Или даже встречалась? Отвечай, Эмилия Джозефина!

– Мы только обмениваемся открытками по праздникам, бабушка. Я уже лет десять ее не видела. С похорон дяди Бруно. Клянусь! Правда, тетя Поппи есть у меня в друзьях на «Фейсбуке», но она туда почти не заходит.