Счастливые сестры Тосканы

Когда она наконец заговорила, голос ее звучал чуть громче шепота:

– Моя бедная сестренка, на самом деле это у тебя случился выкидыш. В тот день, когда я нашла тебя на лестнице.



Иногда мне казалось, что Альберто обо всем догадался. Но в те времена еще не было ДНК-тестов. Я умоляла их с Розой сдать кровь, чтобы мы узнали, у кого из нас какая группа, но Альберто и слушать меня не хотел. Он не сомневался в своем отцовстве, а заставить его я, разумеется, не могла. Правда, внешне моя малышка не походила ни на Розу, ни на Альберто. У нее была светлая кожа, а у них смуглая. Волосики у нее были мягкие и на солнце отливали золотом, а глаза, как и предсказывала Роза, постепенно стали карими, но при определенном освещении в них появлялись голубые искорки, словно бы таким образом моя дочка подавала знак о своем истинном происхождении.

Но для всех, кроме меня, Иоганна была Джозефиной Луккези, единственной дочкой Розы и Альберто.

Я обратилась за помощью к старшему брату и умоляла его выслушать меня; я не сомневалась в том, что Бруно встанет на мою сторону. Но он только посмотрел на меня с жалостью и достал из комода письма от мамы. Она в каждом письме подробно описывала беременность Розы, рассказывала, как у старшей дочери растет живот и как этому радуется вся семья.

– Я знаю, что твой ребенок погиб. Мне очень жаль. – Брат прижал меня к груди. – Но, Паолина, надо жить дальше.

Я оттолкнула его от себя с такой силой, что он, спотыкаясь, попятился назад.

– Они всё врут!

Бруно смерил меня тяжелым, как у отца, взглядом, решительно подошел к столу и достал с полки фотографию:

– Ты должна прекратить это, Паолина! Твое поведение всех пугает. – Он сунул мне в руку фотографию.

Это был тот самый снимок, который папа сделал в порту Неаполя. Счастливая Роза стоит на палубе теплохода и гордо демонстрирует родителям свою новорожденную дочь. А на обратной стороне надпись, сделанная маминым почерком: «Роза и Джозефина, 17 сентября 1961 года».

Я разрыдалась.

Бруно взял мое лицо в ладони:

– Тише-тише. Все хорошо. Ты еще родишь ребенка, он будет здоровенький и только твой. Игнацио до сих пор согласен взять тебя в жены. Представляешь, какая удача? Ты, младшая дочь семейства Фонтана, станешь первой, кто разобьет злые чары и обзаведется семьей!

Мне хотелось кричать от отчаяния. Никто мне не верил. Я возненавидела Америку. Я ненавидела Альберто. Сестра стала для меня чужой. Мы общались только в случае крайней необходимости, и каждый раз эти обрывочные разговоры заканчивались ожесточенными спорами. Чтобы не сойти с ума, я с утра до вечера хлопотала по дому – убиралась и готовила – и при этом постоянно взвешивала свои шансы на будущее.

О том, чтобы выйти замуж за Игнацио, не могло быть и речи. Я должна была забыть о своей мечте поступить в университет. Во-первых, у меня не было денег, а во-вторых, я никогда бы не бросила свою малышку.

Пока я живу с Розой и Альберто, я нахожусь рядом с Иоганной, но возможности стать ее мамой мне не дождаться никогда. Да, жить во лжи тяжело, но зато мы будем вместе, и я смогу помогать ей советом, участвовать в ее воспитании. Наверняка Рико поддержал бы меня.

Между нами установилась особенная связь, и это раздражало Альберто. Зять страшно злился, когда я называла малышку Иоганной или когда он видел, как она на меня смотрела, пока я пела ей песенки. Притворялся, будто не замечает, как она улыбалась, когда я целовала ее в пухленькую щечку, и весь багровел, когда девочка плакала и никто, кроме меня, не мог ее успокоить. Мое сердце было переполнено любовью. Мы с дочерью знали правду.

Альберто начал уставать от моего присутствия. Спустя месяц он устроил Розу продавщицей в лавку и настоял на том, чтобы она брала малышку с собой. Я не сомневалась, что он сделал это специально, чтобы разлучить нас с Иоганной. Когда стало ясно, что я не выйду за Игнацио, зять начал донимать меня разговорами о том, что пора бы уже подыскать себе жилье, и при этом предлагал варианты в других районах. Он ясно давал понять, что хочет жить с женой и дочерью, а я в их доме лишняя.

Я потеряла покой, у меня начались приступы отчаяния. Я понимала, что должна забрать свою дочь у Розы с Альберто, пока они не разлучили нас навсегда.

И тут я совершила ужасную ошибку, о которой потом сожалела всю свою жизнь. Я сбежала с Иоганной, совершенно не понимая, как и на что буду жить. Возможно, если бы не этот опрометчивый поступок, я могла бы остаться в жизни дочери, сняла бы квартирку неподалеку и со временем убедила бы Альберто в том, что не представляю никакой угрозы для его семьи. Но сделанного не воротишь.

Я сбежала с дочерью зимним утром, в выходной Розы. Альберто был на работе. Я подгадала момент, когда сестра ушла в ванную, схватила сумку с нашими вещами, взяла на руки укутанную в одеяльце Иоганну и выскользнула из квартиры.

Я села в первый попавшийся автобус и доехала до конечной остановки.

Надо ли говорить о том, что Гарлем в те времена был жутким местом. Но, что хуже всего, я переоценила свои шансы на самостоятельную жизнь. В результате спустя неделю я – без гроша в кармане и совершенно без сил – с заболевшей малышкой на руках вернулась в Бенсонхёрст. Я пришла к Бруно и умоляла его приютить нас.

Брат, пока подогревал молоко, рассказал, что Альберто выдвинул против меня обвинение в похищении ребенка.

Это стало последним ударом – у меня подкосились колени. Альберто выиграл. Отправив меня в тюрьму, он бы раз и навсегда вычеркнул меня из жизни моей малышки.

Возможно, мне следовало поблагодарить брата, который согласился выступить в роли парламентария. Он отправился поговорить с Альберто и Розой и, вернувшись через три часа, изложил мне их условия. Обвинение против меня будет снято. Меня не посадят в тюрьму. В обмен на это я уеду из Бруклина. Навсегда. Приезжать разрешается только дважды в год: на Рождество и на Пасху. Я могу посылать Джозефине поздравительные открытки, но должна пообещать, что никогда не буду предъявлять на нее родительские права.

Я пыталась убедить себя в том, что для дочки так будет лучше. Она вырастет в полной семье, с двумя любящими родителями и не узнает, что такое нищета, презрение родни и насмешки соседей. Я же сама могла предложить Иоганне только свою любовь, а этого, во что бы я там ни верила, было недостаточно.

Мысль о разлуке с дочерью едва не убила меня. Я липкой лентой приклеила монетку к дну колыбельки, так чтобы ее не могли увидеть, и ушла. Три квартала я, совершенно опустошенная, брела к автовокзалу. А там мне в глаза бросился рекламный плакат «Херши – самый сладкий город на Земле»[82], и я купила билет в один конец в Херши, штат Пенсильвания. В тот момент в моей жизни было слишком много горечи, и требовалось хоть как-то ее разбавить.

Правда, в следующие два года мою жизнь трудно было назвать сладкой. Я практически сразу пожалела о принятом решении, но обратного пути не было. У меня не осталось ни единого шанса убедить кого бы то ни было в своей правоте. Какая мать бросит своего ребенка? Меня раздирало чувство вины, я презирала и ненавидела себя. Что бы подумал Рико, если бы узнал, что я добровольно отступилась от нашей дочери? В ту пору я на собственной шкуре узнала, что означает термин «саморазрушение». Откровенно говоря, я хотела умереть, но благодаря таким друзьям, как Томас, и будучи от природы все-таки оптимисткой, выстояла и даже обрела в жизни смысл. Моя малышка нуждалась во мне, и я не могла ее подвести.

Следующие двадцать семь лет я жила ради праздничных дней, в которые мне разрешалось видеться с моей дочерью Иоганной Розой Краузе.





Глава 55

Эмилия





Яприкрываю ладонью дрожащие губы:

– Бедняжка, через что тебе пришлось пройти! Ну до чего же мне жаль тебя!

Глаза Поппи блестят от слез, она протягивает ко мне руки:

– Девочка моя.

Я обнимаю ее, тычусь носом ей в шею и чувствую благословенную любовь моей матери, любовь, которой я никогда не знала.

– Бабушка… – Я наконец-то сказала это слово, и как же это приятно! – Я всю жизнь мечтала тебя обнять.

– А я тебя.

Я смотрю на Рико, слезы ручьями текут у него по щекам.

– Дедушка… – Я иду к нему как в тумане.

– Meine schöne Enkelin.

Его мокрая щека прижимается к моей.

Я улавливаю ароматы одеколона и мятных конфет. Я всегда думала, что именно так и должен пахнуть дедушка.

– У меня никогда не было дедушки, – запинаясь, говорю я.

– А у меня никогда не было внучки, – отвечает Рико. – Ты даже не представляешь, как я счастлив, что ты у меня появилась.

– Выходит, теперь Ян – мой троюродный брат, а еще у меня куча родственников в Германии.

Поппи берет меня за руку:

– Теперь ты понимаешь, что моя Иоганна в каком-то смысле умерла, когда на свет появилась Джозефина. И Роза на самом деле стала матерью в тот день, когда я предложила ей выступить в этой роли.

– А мама Эмилии так и не узнала правду? – спрашивает Люси.

Поппи неопределенно пожимает плечами:

– Я думаю, она догадывалась. Нежные сердца хорошо различают правду и ложь.

Мне до боли жаль Поппи… мою бабушку. Она хранила этот страшный секрет чуть ли не всю свою взрослую жизнь. Она проявила благородство и согласилась стать отверженной, женщиной, которую все считали воровкой.

– Надо реабилитировать твое доброе имя, – заявляю я. – Не только мы с Люси, но вся семья должна узнать правду. И не важно, что Роза еще жива.

Поппи отрицательно качает головой:

– Роза уже понесла наказание. И потом, я ведь тоже отчасти виновата.

– Не понимаю…

– Я поставила ее перед ужасным выбором и искренне в этом раскаиваюсь.

– В чем тебе раскаиваться? Она украла твою дочь.

– Да, – кивает Поппи, – но я, когда попросила Розу притвориться матерью Иоганны, не знала, что у сестры случился выкидыш и она оказалась в очень трудном положении. Получилось так, будто я предложила ей самый легкий выход из этой ситуации. Искушение было слишком велико. Роза приняла решение, пошла на обман, а потом уже не могла отказаться от своих слов. Она не сомневалась, что потеряет мужа, а возможно, и утратит любовь наших родителей, если они узнают, что она не способна выносить ребенка. Представляю, какой тяжелой ношей был для нее этот секрет. И чтобы его сохранить, бедняжка вынуждена была ожесточиться. Тот, кто не способен завоевать сердца любовью, выбирает своим оружием страх.

– Как ты можешь сочувствовать Розе? Она разрушила твою жизнь.

Поппи тянется ко мне, и мы берем друг друга за руки.

– Немногие рождаются со страхом в сердце. Это отчаяние порождает страх. А страх порождает жестокость. Моя сестра была в отчаянии.

Я смотрю на мерцающие огни на площади перед собором и наконец понимаю, почему Роза так упорно продолжала верить в проклятие семейства Фонтана. Это служило для нее оправданием. Пока миф о несчастливых младших дочерях был жив, Роза могла говорить себе, что в судьбе Поппи виновато проклятие, а сама она тут ни при чем.

– И я совсем не обрадовалась, когда спустя годы секрет Розы вышел наружу. Джозефина заболела, и Альберто велели сдать для дочери кровь. – Поппи качает головой. – Если бы он согласился сделать анализ, когда я его об этом просила, то узнал бы, что, поскольку и у него, и у Розы положительный резус, у них никак не мог родиться ребенок с отрицательным резусом. Альберто скончался вскоре после смерти Джозефины, но он успел попросить у меня прощения. Думаю, бедняга умер от разбитого сердца.

– Господи, он, наверное, чувствовал себя жертвой предательства!

– Ага, – кивает Люси. – Закон бумеранга: вспомни, как он в свое время отказался поверить Поппи.

– Таким образом ты получила доказательства, – говорю я Поппи.

– Да, но у меня нет желания ими воспользоваться. Роза – несчастная женщина. Она потеряла дочь и мужа. Я не стану настраивать против нее всю семью. – Поппи смотрит мне в глаза. – И тебя, Эмилия, прошу о том же.