Сексуальный дерзкий парень

– Нет, – руки начинают дрожать от усилий, которые я прилагаю, чтобы удержать себя в вертикальном положении. – Это просто невероятное совпадение.

– И у тебя ничего… нет? В косметичке? В сумочке?

Я испускаю вздох, наверно, самый тяжелый за всю историю человечества.

– Нет. – Я была слегка… не в себе.

Он кивает, потирает ладонями лицо, а когда убирает руки, выражение у него уже не такое сонное. Он командует:

– Оставайся здесь.

И решительно закрывает за собой дверь. Я слышу, как он зовет стюардессу. Опустившись на сиденье унитаза, я ставлю локти на колени и кладу на ладони голову, слушая, что происходит за дверью.

– Прошу прощения, что беспокою, но моя жена… – он и замолкает. А у меня от этого его последнего слова сердце начинает стучать как сумасшедшее. – Она… заболела. У нее начались… месячные. И я вот хочу спросить, нет ли у вас… то есть, может быть, у вас есть… что-то? Понимаете, все произошло очень быстро, и она собиралась в спешке, а до этого мы были в Вегасе. Я понятия не имею, почему она поехала со мной, и я правда не хочу сейчас все испортить. А теперь ей нужно… что-то. Можете вы, ну… – бормочет он, а потом просто говорит: – Одолжить quelque chose?[8]

Я прикрываю рот рукой, а он продолжает мямлить что-то, и я бы многое отдала сейчас, чтобы увидеть выражение лица стюардессы за дверью.

– То есть не одолжить, конечно, – продолжает он. – Дать. Не одолжить, потому что я не думаю, что они так работают.

Я слышу, как женский голос спрашивает:

– Вы знаете, чем она пользуется – тампонами или прокладками?

О боже. О боже. Нет, этого просто не может быть.

– Хм… – Он вздыхает, а потом говорит: – Понятия не имею, но я дам вам сто долларов, чтобы закончить этот разговор и чтобы вы дали мне и то, и другое.

И вот это официально худший момент в моей жизни. Хуже уже просто не бывает.





* * *


А НЕТ. БЫВАЕТ. Никакими словами нельзя описать унижение, которое я испытываю, когда меня в инвалидном кресле везут через толпу к багажной стойке, когда я сижу в нем посреди аэропорта имени Шарля де Голля с пакетиком у лица на тот случай, если два глотка воды, которые я сделала за последние несколько часов, все-таки решат покинуть мое бренное тело. Все вокруг кажется слишком ярким и слишком шумным, из громкоговорителей несется французская речь, которую я совершенно не понимаю. Спустя вечность Ансель возвращается с нашим багажом и первым делом спрашивает, не тошнит ли меня опять.

Я отвечаю, что ему стоит просто посадить меня в самолет, который летит обратно в Калифорнию.

Я думаю, он смеется и отказывается.

Он засовывает меня на заднее сиденье в такси, потом забирается туда сам и разговаривает на этом невозможном французском с водителем. Он говорит так быстро, что я уверена, его невозможно понять, но шофер, видимо, понимает. Мы выезжаем со стоянки и несемся с бешеной скоростью. За пределами аэропорта все рычит и фырчит, гудит и мелькает.

Мы въезжаем в город, над узкими улицами вырастают многоэтажные дома. Таксист, кажется, не в курсе, где у него педаль тормоза, но зато отлично знает, где гудок. Я утыкаюсь в Анселя, стараясь удержать в желудке то, что рвется из него наружу. Я знаю, что за окном миллион вещей, которые я хотела бы увидеть: город, архитектура, яркая зелень, аромат которой я почти ощущаю, свет, который льется в окна машины, но я только трясусь, и потею, и с трудом удерживаюсь от обморока.

– Он вообще машину ведет или в видеоигру играет? – бормочу я почти без сознания.

Ансель тихо улыбается мне в волосы и шепчет: «Ma beauté»[9].

В скором времени мир вокруг перестает гудеть и вращаться, мое тело поднимают с сиденья, сильные руки подхватывают меня под спину и колени и несут. Ансель осторожно вносит меня в дом и несет прямо к лифту. Ждет, пока шофер приносит вещи и затаскивает их в кабину. Я чувствую дыхание Анселя на виске, слышу скрежет подшипников, когда лифт поднимает нас все выше и выше.

Я утыкаюсь носом в нежную теплую шею Анселя, вдыхаю его запах. Он пахнет мужчиной и немножко имбирным элем, а еще совсем чуть-чуть мылом, тем, которым он мылся несколько часов назад, после меня, в номере отеля.

И тут я вспоминаю: мой собственный аромат сейчас, должно быть, далек от совершенства.

– Прости, – шепчу я, отворачиваясь.

Но он притягивает меня обратно, шепча мне в волосы:

– Шшшшш!..

Не отпуская меня, он изгибается, пытаясь нащупать ключи в кармане. И вот мы внутри. Он ставит меня на ноги, и мое тело решает, что сейчас как раз самый подходящий момент для очередного приступа рвоты: я падаю на колени, и вся вода, которая есть у меня в желудке, оказывается в подставке для зонтов около двери.

Нет, серьезно, большего унижения придумать невозможно.

Я слышу, как за моей спиной Ансель тяжело прислоняется к двери, а потом подходит ко мне и утыкается лицом мне в спину, прямо между лопаток. Он трясется от сдерживаемого смеха.

– О боже, – тяжело вздыхаю я. – Это худший момент в истории человечества.

Потому что так и есть, и от этого мое унижение становится только сильнее.

– Бедная ты моя девочка! – улыбается он, целуя меня в спину. – Ты, наверно, чувствуешь себя очень несчастной.


Я киваю и делаю попытку утащить подставку за собой, когда он поднимает меня, обхватив спереди.

– Оставь, – смеется он все еще. – Перестань, Миа. Оставь ты ее. Я все сам сделаю.

Когда он кладет меня на постель, я почти ничего не соображаю, тут повсюду его запах. Я слишком плохо себя чувствую, чтобы интересоваться сейчас его квартирой, но все же мысленно обещаю себе осмотреть ее и похвалить, как только перестану умирать. Добавляю эту задачу в свой список того, что мне надо сделать, там уже есть пункты поблагодарить его от всей души, и еще извиниться, и еще сесть на самолет и улететь в Калифорнию, чтобы умереть. Ансель слегка похлопывает меня по спине и уходит, а я почти немедленно засыпаю, и мне снятся замысловатые, лихорадочные сны о поездке по темным узким тоннелям. Матрас около меня чуть прогибается под тяжестью его тела, когда он садится, и я резко просыпаюсь, понимая, что его не было каких-то пару минут.

– Прости, – кряхчу я, подтягивая колени к груди.

– Не извиняйся. – Он ставит что-то на тумбочку рядом с постелью. – Я принес тебе воды. Только пей осторожнее.

В его голосе мне мерещится легкая, ненасмешливая улыбка.

– Думаю, не так ты представлял себе нашу первую ночь здесь.

Его рука мягко опускается на мои волосы.

– Думаю, ты тоже.

– Наверно, это самая несексуальная вещь, которую ты видел в жизни, – бормочу я, заворачиваясь в одеяло, пропитанное теплым, свежим запахом Анселя.

– Самая несексуальная? – повторяет он со смехом. – Ты не забывай, что я пересек Соединенные Штаты в компании потных грязных мужиков.

– Да, но с ними ты никогда и не хотел заниматься сексом.

Его рука, которой он гладит меня по спине, замирает, и до меня вдруг доходит, что именно я сказала. Смешно даже думать, что ему в голову когда-нибудь придут сексуальные мысли на мой счет, учитывая последние пятнадцать часов.

– Спи, Миа.

Ну вот, что и требовалось доказать. Я уже больше не Сериз, я Миа.





* * *


Я ПРОСЫПАЮСЬ утром, уже светло, но я не представляю, который сейчас час. Снаружи слышны пение птиц, и голоса, и шум машин. Я чувствую запах хлеба, кофе, и мой желудок сжимается, моментально протестуя и предупреждая, что еще рано думать о еде. Воспоминания о вчерашнем дне горячей волной обдают мою кожу, и я понятия не имею, что тому виной – температура или смущение. Отбросив одеяло, я вижу, что на мне только футболка Анселя и трусики. А потом я слышу, как Ансель в другой комнате говорит с кем-то по-английски: «Она спит. Она очень плохо себя чувствовала вчера весь день».

Я сажусь на постели, я страшно хочу пить, никогда в жизни не испытывала такой жажды. Хватаю стакан с тумбочки и осушаю его четырьмя долгими жадными глотками.

«Конечно, – продолжает Ансель уже прямо из-за двери. – Одну минуту».

Он на цыпочках входит в комнату, и когда видит, что я не сплю, на его лице попеременно отражаются сначала облегчение, потом неуверенность, а потом сочувствие.

– Оказывается, она уже проснулась, – говорит он в трубку. – Вот она.

Он протягивает мне МОЙ телефон, и на дисплее я вижу, что звонит мой отец. Ансель прикрывает трубку рукой и шепчет:

– Он звонил минимум раз десять. Я зарядил телефон, уж не знаю, к счастью или… зря. – Он улыбается виновато. – У тебя еще куча зарядки.

Мое сердце замирает, желудок сворачивается жгутом от чувства вины. Прижав телефон к уху, я выдавливаю из себя только:

– Пап, привет. Я…

И тут он обрушивается на меня.

– Что с тобой не так, черт возьми?!! – кричит он, но мой ответ его совершенно не интересует. Я отвожу телефон в сторону от уха, чтобы немножко уменьшить децибелы его крика. – Ты что, на наркотиках? Это имеет в виду этот Ансель, когда говорит, что ты больна? Он что, твой дилер?

– Что? – Я моргаю, сердце так стучит, что боюсь, как бы у меня сердечный приступ до кучи не случился. – Папа, нет.

– А кто еще, кроме наркомана, летит во Францию вот так, без предупреждения, Миа? Ты что, вляпалась во что-то незаконное?!!

– Да нет, пап. Я…

– Ты невозможна, Миа Роуз. Невероятна. Мы с твоей матерью тут с ума сходим, звоним тебе без конца уже два дня! – Ярость в его голосе слышится так отчетливо, как будто он находится в соседней комнате. Я даже могу представить себе, какое красное у него сейчас лицо, как искривлены ненавистью его губы, как трясется рука, которой он держит телефон.

– Ты неисправима! Неисправима! Мне остается только надеяться, что твои братья окажутся лучше, когда вырастут.

Я закрываю рот, закрываю глаза, закрываю сознание. Чувствую, что Ансель садится рядом со мной на постели и рукой нежно и успокаивающе гладит мою спину. Голос отца, категоричный и авторитетный, гремит как всегда. Несмотря на то что я плотно прижимаю телефон к уху, Ансель все равно слышит каждое слово. Могу себе представить, что наговорил отец Анселю, пока я не взяла трубку.

Я слышу, как на заднем плане мама умоляюще бормочет:

– Дэвид, милый, не надо.