Сексуальный дерзкий парень

– Я думала, вы захотите осмотреть дом перед тем, как я уйду на ночь, – говорю я чуть тверже. Меня обнадеживает румянец на его щеках и огонь в его зеленых глазах, когда он снова смотрит на мое лицо.

– Дом выглядит неплохо, – произносит он очень хрипло. Он еще даже не видел комнату за моей спиной, поэтому я по крайней мере понимаю, что он в игре.

Я делаю шаг в сторону, очень крепко сжав кулаки, чтобы успокоить дрожащие пальцы.

– Пожалуйста, вы можете все проверить.

Сердце у меня бьется так сильно, и, я клянусь, я слышу звук, с которым поворачивается моя шея. Его взгляд инстинктивно устремляется на окно, которое я до этого загораживала, и брови сходятся на переносице.

– Миа?

Я подхожу к нему с взволнованным выражением лица.

– Да, мистер Гийом?

– Ты… – Он смотрит на меня, подыскивая слово, затем показывает на окно одним из тех конвертов, что держит в руке. Он пытается понять, что происходит, и доходит до него мучительно долго.

Это игра. Играй. Играй.

– Я пропустила беспорядок? – спрашиваю я.

Его глаза сужаются, челюсти крепко сжимаются, когда он наконец понимает, и нервные окончания у меня в животе завязываются в тугой узел. Я не знаю, не совершила ли я ужасную, страшную ошибку. Наверно, я сейчас выгляжу как сумасшедшая.

Но тут я вспоминаю Анселя в холле, в трусах, флиртующего. Вспоминаю его голос у меня в ушах, вспоминаю, как он подтрунивал надо мной и как Финн подшутил над ним, стянув с него штаны при всех до колен. Вспоминаю, как Финн рассказывал мне о Брони. Я знаю, что в глубине души, там, за стрессом от работы, Ансель большой любитель поиграть и подурачиться.

Черт. Я только надеюсь, что эта игра ему по вкусу. Я не хочу ошибиться. Потому что ошибка отправит меня снова в темноту неловкого молчания.

Он медленно поворачивается, на лице его та легкая улыбка, которую я не видела уже несколько дней. Он снова оглядывает меня с ног до головы, от наколки до тоненьких, опасных шпилек. Взгляд у него огненный, я чувствую, как волна жара прокатывается по моей коже.

– Так вот чего ты хочешь? – шепчет он.

Подумав немного, я киваю:

– Думаю, да.

С улицы доносится какофония автомобильных гудков, Ансель ждет, когда в квартире снова воцарится тишина, а затем медленно произносит:

– О да. Ты пропустила беспорядок.

Я хмурюсь в притворном беспокойстве, рот мой приобретает форму буквы «о».

Он с драматическим жестом поворачивается, идет на кухню и достает из ящика бутылочку без опознавательных знаков. Я чувствую запах уксуса и думаю, что у него, наверно, есть свой собственный рецепт средства для мытья окон. Он касается меня рукой, передавая бутылочку:

– Ты должна помыть его перед уходом.

Я чувствую, как выпрямляется моя спина, потому что он идет вслед за мной к окну, глядя, как я распыляю жидкость на стекло. Внутри у меня разгорается огонь такой силы, какой я даже не ожидала. Он делает то, что я хотела, и хотя он заставляет меня мыть сейчас окно дочиста, это только потому, что я направляю его. А он просто играет свою роль.

– Пройдись тряпкой еще раз. Не оставляй разводов.

Когда я заканчиваю, стекло сверкает, на нем нет ни пятнышка, и за спиной у меня раздается легкий вздох.

– Теперь самое время принести извинения, не так ли?

Когда я поворачиваюсь к нему лицом, он выглядит таким по-настоящему недовольным, что пульс у меня учащается еще сильнее, а в горле встает ком, горячий и трепещущий, и я бормочу:

– Извините. Мне очень жаль. Я…

Глаза его искрятся, когда он протягивает руку и кладет большой палец мне на нижнюю губу, заставляя замолчать.

– Хорошо. – Повернув голову в сторону кухни, он втягивает носом воздух, вдыхая аромат жареного цыпленка, а потом спрашивает:

– Ты приготовила ужин?

– Я заказала… – начинаю было я, но потом моргаю и поправляюсь: – Да, я приготовила ужин.

– Я хочу поужинать. – С едва заметной улыбкой он поворачивается и идет через комнату к обеденному столу, садится и выпрямляется на стуле. Я слышу шелест бумаги, когда он вскрывает почту, которую принес с собой и положил на стол. На меня он даже не смотрит.

Черт побери, он очень хорошо справляется со своей ролью.

Я иду на кухню, вынимаю еду из контейнера и располагаю на тарелке так красиво и аккуратно, как только умею, украдкой поглядывая в его сторону. Он ждет и читает почту, спокойно, совершенно вжившись в ту роль, которую играет: хозяин, который ожидает, пока служанка, то есть я, подаст ему ужин. Очень хорош, очень. Поставив бутылку вина на стол, я вынимаю пробку и наполняю его бокал. Красное вино утонченно мерцает в бокале, бросает таинственные отсветы на мою руку. Я ставлю на поднос тарелку и бокал и подаю ему ужин, опустив поднос на стол с тихим стуком.

– Благодарю, – произносит он.


– Приятного аппетита.

Я слегка наклоняюсь, не сводя глаз с письма, которое, я думаю, он специально оставил на столе так, чтобы я видела. Первое, что я замечаю, это его фамилия наверху, а потом длинный список различных инфекций, и напротив каждой стоит «не обнаружено»: это результаты анализов, которые мы сдавали.

И затем я вижу еще не открытый конверт рядом с его конвертом, адресованный мне.

– Это моя зарплата? – спрашиваю я, жду, пока он кивнет, и подтягиваю письмо к себе по столу. Быстро открыв, пробегаю список глазами и улыбаюсь. Все отлично.

Он не спрашивает меня о результатах, а я не собираюсь их ему сообщать. Вместо этого я встаю в сторонке и чуть позади него, сердце стучит в груди как сумасшедшее, и наблюдаю, как он ужинает. Он не спрашивает, ела ли я, и не предлагает мне поесть.

Но есть что-то такое в этой игре, в том, как он исполняет эту доминирующую роль, что заставляет бабочек в моем животе ожить и затрепетать, а кожу гореть. Мне нравится смотреть, как он ест. Он склоняется над тарелкой, и плечи его согнуты, а мышцы на спине напряжены и становятся отчетливо видны под светло-сиреневой рубашкой.

Что будет, когда он закончит есть? Продолжим ли мы игру? Или он прекратит представление, просто отведет в спальню и трахнет? Мне нравятся оба варианта, я сейчас особенно остро хочу его, теперь, когда смогу почувствовать каждый дюйм его кожи, но все-таки мне хотелось бы еще немного поиграть.

Он быстро выпивает вино, запивая каждый кусок большим глотком. Сначала я думаю, что он нервничает и просто хорошо это скрывает. Но когда он ставит бокал на стол и показывает мне жестом, что его нужно снова наполнить, до меня вдруг доходит, что он просто проверяет границы – как далеко я готова зайти в прислуживании ему.

Когда я приношу бутылку и наполняю его бокал, он только тихо говорит: «Merci»[15] и возвращается к еде.

Тишина и его молчание накаляют атмосферу, и это явно делается намеренно.

Ансель, может быть, и трудоголик, но когда он дома, в квартире не бывает тихо. Он напевает, он болтает, он все время барабанит пальцами. И я понимаю, что не ошиблась, он это специально! Когда он проглатывает большой кусок и произносит:

– Поговори со мной. Расскажи мне что-нибудь, пока я ем.

Он снова испытывает меня, но теперь, в отличие от ситуации с вином, он понимает, что это нечто большее, чем просто вызов.

– Я провела сегодня чудесный день на работе, – щебечу я в ответ. Он хмыкает, жует и смотрит на меня через плечо. Первый раз за все это время я вижу следы неуверенности в его глазах, как будто он одновременно хочет, чтобы я рассказала ему все, что я делала сегодня на самом деле, и при этом не хочет прекращать игру.

– Я сегодня убиралась неподалеку от Орсе… а потом рядом с Мадлен, – отвечаю я с улыбкой, наслаждаясь нашим шифром. Он возвращается к еде и молчанию.

Судя по всему, от меня ждут, что я продолжу беседу, но я понятия не имею, что говорить. Наконец я шепчу:

– Этот конверт… мой чек… там все хорошо.

Он прерывается на мгновение, и за этот короткий миг я успеваю заметить, что у него перехватывает дыхание. Мой пульс бьется где-то в горле, когда он аккуратно вытирает рот салфеткой и кладет ее рядом с тарелкой. Слегка отодвинувшись от стола, он не спешит вставать.

– Хорошо.

Я тянусь за его тарелкой, но он останавливает меня, перехватывая мою руку:

– Если ты хочешь оставаться моей горничной, ты должна знать, что я никогда не оставляю без внимания окна.

Я моргаю, стараясь разгадать его шифр. Он облизывает губы и ждет моего ответа.

– Я понимаю.

В углу его рта появляется крошечная, едва заметная улыбка.

– Понимаешь?

Закрыв глаза, я признаю:

– Нет.

Я чувствую, как его палец пробегает по внутренней стороне моей ноги, от колена вверх к середине бедра. Ощущения острые, как от ножа.

– Тогда позволь мне объяснить, – шепчет он. – Мне нравится, что ты заметила свою ошибку. Мне нравится, что ты подала мне ужин. Мне нравится, что ты одета в униформу.

Он имеет в виду: «Мне нравится, что ты решила поиграть», и он говорит это, проводя языком по губам, а глаза его не отрываются от моего тела. И он имеет в виду: «В следующий раз я пойму сразу».

– О, – вздыхаю я, открывая глаза. – Я буду помнить про окна. Но может быть, когда-нибудь я забуду про что-нибудь другое.

Он расплывается в улыбке, но тут же сгоняет ее с лица:

– Хорошо. Но униформа в принципе приветствуется.

Что-то внутри меня, какой-то узел в груди в этот момент лопается, потому что это его признание означает, что он понял. Анселю уютно в самом себе, он самодостаточен. А я никогда не бывала такой, только в танце. Но он заставляет меня почувствовать себя в безопасности, открывая пути, следуя которым я могу выкинуть саму себя из своей головы.

– Ты возбудилась от того, что подала мне ужин?

При этом нескромном вопросе глаза мои устремляются к нему, а сердце делает головокружительный кульбит.

– Что?

– Подав мне. Ужин. Ты возбудилась? Стала мокрой?