Селфи с судьбой

– Спасибо вам, – сказал Илья.

Катерина быстро ушла, за ней проследовал Николай Иванович, приложив в виде приветствия руку к своему английскому кепи.

– Следит, – сам себе сказал Илья. – Вполне возможно, что так и есть.

В гостинице было так тепло, что он всей кожей – даже под волосами – моментально почувствовал, как замёрз. Ангел тут же ушла. Илья первым делом сообщил администраторше, что у него из номера пропала директорская папка, на что та твёрдо сказала, что этого не может быть.

– Тем не менее она пропала.

– Да вы небось сами переложили и забыли.

– Я даже в руки её не брал.

Тут она заволновалась.

– У нас не воруют, – сказала она, и губы у неё дрогнули. – Ну что вы! У нас каждый человек на виду. Работу потерять ничего не стоит, и где потом искать? Никто же не возьмёт. Давайте вместе поищем, я к вам поднимусь.

В номере люкс «Николай Романов» она долго и тщательно обшаривала все углы. Илья, сидя верхом на полосатом стуле, смотрел в окно и думал. Совсем упав духом, администраторша принялась куда-то звонить, и вскоре появился толстый охранник в форме и тоже стал искать папку, а потом прибежала вчерашняя горничная. Она была в пальто, накинутом поверх спортивного костюма, и от неё пахло жареным луком. Должно быть, готовила обед, когда позвонила начальница, и она примчалась в чём была.

– Я не брала, не брала, – повторяла она в ужасе. – Вы меня знаете, Валентина Васильевна.

– А ключи? Ключи от номеров давала кому-нибудь?!

– Никогда, у нас же запрещено, у нас строго! Ничего я никому не давала.

– А вещь-то пропала! Нужно Олег Палычу звонить. Ну что за беда, господи!.. Ещё слухи пойдут, что у нас воруют!

– Я не воровка, я не брала ничего.

Илья всё смотрел в окно. Потом повернулся и спросил:

– Парк огорожен забором?

Все трое уставились на него. Охранник осуждающе, администраторша растерянно, а горничная в страхе.

– Что вы говорите? Парк?

– С той стороны можно зайти в гостиницу? Через кухню?

– Господи, да при чём тут кухня?!

– Можно, – пробасил охранник. – Только у нас там человек посажен для безопасности. И на кухне до ночи народ работает. Посторонний не зайдёт.

– Так, хорошо, – сказал профессор Субботин и поднялся. – Всем спасибо. С папкой я сам разберусь.

– Да как же?!

– Я разберусь сам, – повторил Илья Сергеевич. – И директору звонить не нужно. Я позвоню потом.

Горничная тяжело дышала и сглатывала – шумно.

– Я знаю, что вы не брали никакую папку, – сказал ей Илья. – Не волнуйтесь.

Выпроводив их, он немного погрел на батарее руки, которые никак не согревались, походил по номеру, потом посидел в кресле.

…Никакого проблеска, никакого стройного решения.

В детстве, в школе, а потом в институте он очень любил алгебру и математический анализ. Ему было лет тринадцать, когда вдруг прояснилось в голове, и он отлично запомнил этот момент. Он решал уравнения и сокращал хвостатые дроби, и неожиданно стало ясно, что правильный ответ вовсе не на последней странице задачника, а вот он, прямо перед глазами. Если в какой-то момент уравнение переставало его слушаться, а числитель и знаменатель дроби теряли красоту, это означало, что он перепутал знаки или степени или потерял букву. В результате непременно должно получиться нечто законченное, совершенное. И если не получается, нужно всё начинать сначала. Он помнил свой восторг, когда сложные уравнения на листе бумаги начинали упрощаться, сжиматься, выстраиваться, принимать совсем другой вид. Просто глядя на финальную формулу, он мог точно сказать, правильно решена задача или неправильно, и ему не нужно было заглядывать на последнюю страницу учебника!..

В предложенной ему задаче ни сократить, ни упростить ничего не удавалось. По всей видимости, он то и дело путал знаки и терял степени! Чем больше он думал, тем уродливей выглядело уравнение, а так не бывает. Ответ должен быть прежде всего элегантным.

Илья пристроил на батарею кеды – кедульки, как выразилась недавно перешедшая в неформалы поэтесса Ангел – и натянул сапоги. В середине России в середине октября ходить в кедах нельзя, а в сапогах можно. На худой конец, в меховых мокасинах, как у полоумного Матвея!..

Илья постучал к Матвею, но безрезультатно. На лестнице его сапоги производили страшный грохот. За высокими дверьми конференц-зала горел свет, Илья зачем-то подёргал ручку, но зал был заперт.

В холле Николай Иванович читал газету, положив ногу на ногу. Возле него на столике стоял поднос, а на подносе чайник и чашка.

– Матвей Александрович ушёл? Или у себя? – спросил Илья у администраторши, которая шмыгала носом и отводила глаза.

Та сказала, что ушёл сразу после завтрака и не возвращался.

– Должно быть, на берегу, – добавила она. – Он любит возле воды сидеть. Так вы в полицию точно не хотите обратиться? По вопросу кражи?

– Не хочу, – сказал Илья и вышел на улицу.


Он обежал особняк, покачался немного на качелях, дождался, когда Клавдия выйдет курить, и сообщил ей, что она совершенный Поль Бокюз.

Клавдия хохотала и стреляла глазами. На фильтре папиросы оставался кровавый след от её помады, жёлтые кудри подпрыгивали, и все выпирающие из фартука красоты сотрясались от тяжеловесного Клавдииного кокетства.

Повариха очень ему нравилась! Совсем не так, как поэтесса, но нравилась!

– Клавочка, вы в лес не собираетесь?

– А чё такое? Со мной наладился?

– Да, – признался Илья. – Возьмите меня с собой!

– Так давай, – окончательно развеселилась Клавдия. – Только я рано хожу, затемно ещё! Ждать не буду. Мне на работу надо.

– А когда, когда?

– Когда хошь! Хошь завтра?

– Хочу.

– Так заходи часиков… в пять. Не, в пять рановатенько, не развиднеется. В полшестого. Мой дом от плотинки крайний, с зелёной крышей такой. Сбегаем и к восьми вернёмся. Девчонки как раз тесто заведут, а тут уж и я подскочу. Иль ты шутишь?

– Ничего я не шучу.

– А корзина-то у тебя хоть есть, грибник? И ножик?

– Ничего у меня, Клавочка, нету!

– Оно и видно, что с Москвы! Ладно, всё возьму. А не придёшь, я без тебя уйду.

– Приду, приду, Клавочка! Я теперь без вас жить не могу! И не я один! Катерина рассказала, что она вас в Москву звала.

– Это которая генеральша-то? Точно, было дело! Езжай, говорит, со мной, у меня работа лёгкая, станешь нам готовить, а у нас народу всего ничего, дочь да сын. Чудные вы все, глядеть смешно! Куда это я поеду в чужой дом! На троих сготовишь, а потом чего? На диване лежать, телевизор смотреть! Ох, чудные!

– А почему генеральша?

– Да это я так ляпнула, – Клавдия вдруг вздохнула. – Уж больно важная дама! И вся такая прибранная всегда, как картинка. С мужем, говорит, Клавочка, я развожуся. Молодую, говорит, нашёл себе. А я ей: да такого не может быть, где глаза-то у него? На заду?! Это какая молодая с такой красотой сравнится? От мужики, все кобели-кобелюки! А ты? Женатый?

– Холостой.

– Плохо! – отрезала Клавдия. – Мужик, он чего? Он должен бабу любить, детей растить, дело делать! А холостой просто так небо коптит. А бабы небось по тебе сохнут. Какой век наш? Год-другой-третий, и уж старуха! Вон генеральша-то вся в соку, а муж, гляди, бросил, другую нашёл! Главное дело, с молодой ещё сколько лет прожить надо перед тем, как она в разум войдёт! А потом и она остареет, да ведь и не знает никто, какой она к старости-то окажется! Может, урод. А своя родная жена и красавица, и баба неплохая, с достоинством. И детям оно надо? Хоть они маленькие, хоть большие, а всё равно мамку с папкой любят. А тут папка другую-новую на порог, вот, дети, вам новая мамка. Ну, чего глядишь на меня? Не нравится, что говорю?

– Не нравится, – сказал Илья Сергеевич. – Мои родители всю жизнь ссорились. И сейчас ссорятся. Я их, Клавочка, из-за этого видеть не могу. Лучше б развелись давно!

Она поглядела на него, кажется, с сочувствием и закурила ещё одну папиросу.

– Я не женюсь никогда, потому что повторения не хочу, – зачем-то продолжал Илья. – Я не понимаю, зачем! Зачем два разумных и неплохих человека испортили жизнь друг другу и ещё третьему – мне.

– Ах ты, мальчишечка, – выговорила Клавдия и большой красной рукой неожиданно погладила его по голове. Он отшатнулся. – Да погоди ты, не прыгай. Осуждать-то проще простого. Ты вот как погляди: может, им так веселей живётся, мамке с папкой? Может, они не со зла, а от чувств? Оно, конечно, родители первым делом должны об детях думать, чтоб, самое главное, детям угодить, а всё остальное побоку.

– Вы шутите, – сказал Илья. – Вы же шутите?

– Да чего тут шутейного, парень?! Ну, ругались они, твои-то, и по сей день всё ругаются! Ты уж вон какой вымахал здоровенный, а они всё друг с дружкой отношения выясняют, а ты, выходит, ни при чём, вот и обижаешься на них. Так ты попробуй понять их маленечко. Может, им, наоборот, повезло – весело жизнь прожили, ни дня не скучали, всё базарили! А?..

– Какая-то вывихнутая философия, – сказал Илья Сергеевич злобно. – Нонсенс просто!

Клавдия захохотала и опять погладила его по голове.

– Так, гляди, в полшестого! Грибов наберём, я жарёху организую или, может, похлёбку. Осенние грибы душистые – страсть.

Она затушила окурок, поддёрнула необъятные чёрные брюки и двинула на свою кухню.

– А вот когда жениться будешь, – сказала она издалека и взбила жёлтые кудри, – тогда и приезжай за мной. Я с тобой в Москву поеду, вот те крест! И стол соберу, всю жизнь помнить будешь!..

– Спасибо, – пробормотал Илья Сергеевич.

Он подождал, когда за ней закроется дверь и в кухне начнётся ураган – он обратил внимание: как только Клавдия возвращалась, там начинались шум, грохот, хохот и как будто салютационная стрельба, – сел на качели и стал раскачиваться.

…Не имеет никакого смысла обдумывать слова деревенской поварихи! Да и что такого она сказала?! Но он растерялся перед ней и теперь не мог собраться, хотя по профессорской привычке приказывал себе сосредоточиться.

Качели поскрипывали – уить, уить.

…Катерина разводится с мужем. И что из этого следует? Ничего. Ей кажется, что Николай Иванович за ней следит. Может быть, следит, а может, и нет. Пропавшая папка, появившаяся картина. Приехавший Артобалевский, знаменитый продюсер. Он чуть не сбил Илью машиной, но довольно мило извинился.