Селфи с судьбой

– У меня нет и никогда не было жены и, соответственно, детей. У меня есть собака-корги, его зовут Хэм. Сейчас за ним присматривает Галя, моя домработница. Ещё у меня есть родители, которые всё время ссорятся. Мы почти не можем друг друга выносить. Из сказанного тебе что-то непонятно или вызывает сомнения?

Она опять уставилась на него.

– Подумай, – предложил профессор и отвернулся к окну.

Прошло некоторое время.

– То есть ты не врал?..

– Нет.

– И сегодня тебе звонила домработница?

Он вдруг всё понял.

…Никогда в жизни, ни за что на свете он сам не догадался бы, что привело её в такое отчаяние. Оказывается, всего-то – Галин звонок, о котором он и думать забыл и вообще не обратил на него внимания. Сумасшедшая поэтесса всё истолковала по-своему и шиворот-навыворот!.. Впрочем, она истолковала так не потому, что сумасшедшая, а потому, что девочка. У них всё наоборот, всегда.

Почему всё так сложно, если на самом деле очень просто?! Кто так придумал и зачем?.. Чтобы людям было нескучно друг с другом? Чтобы жизнь не прошла зря? Тогда получается, права повариха Клавдия, а профессор Субботин не прав?

– Мне сегодня звонила домработница, – подтвердил он. – Дважды два четыре. Трава зелёная. Небо голубое. Кстати, ты знаешь, почему небо голубое, а не чёрное?.. Ведь воздух прозрачный, а выше атмосферы космос, чернота?

– Я не знаю, – пролепетала она растерянно, – я об этом не думала.

– Что мы видим в принципе? Мы видим отражение света от любого предмета или поверхности. Поверхность состоит из молекул. Молекулы воздуха, когда нет аэрозоля, то есть облаков, отражают свет в коротковолновой части спектра, то есть в основном синий или фиолетовый. Аэрозоль, то есть дисперсные капли воды, отражает белый. А крупные капли – серый, почти чёрный, поэтому грозовые тучи видятся нам такими тёмными. Это ясно?

– Почти, – сказала Ангел. – Почти ясно.

– Твоя очередь, – предложил Илья. – Теперь ты рассказываешь. Только правду.

Она запустила пальцы с острыми розовыми ногтями под свои дреды и стала ожесточённо чесаться.

– Нет, – сказала она и на минуту перестала чесаться. – Я не могу тебе ничего рассказать.

– Никто ничего не может мне рассказать, – посетовал Илья. – Матвей не может. Зоя Семёновна не может. И ты тоже не можешь.

Ангел побродила по комнате, время от времени снова принимаясь раздирать кожу под стянутыми волосами.

– Я, должно быть, от них с ума сойду, – вдруг пожаловалась она. – Так болит и чешется, жить невозможно.

– Может, нужно как-то… расплести.

– Да никак их не расплести! – закричала Ангел. – Там всё специально сделано так, чтоб они не расплелись! И нитками завязано, и какой-то паклей!..

– Остроумно.

– Не могу же я наголо побриться!

– А что? – спросил Илья Сергеевич. – Я думаю, будет пикантно.

И они замолчали.

Ангел подцепила со стола кружевную пенку, покрутила в руках и как-то набекрень пристроила себе на шею.

– И как это носить? – спросила она сердито. – Куда это девать?

Илья встал и поправил – она отводила глаза, косилась в сторону.

– По-моему, вот так.

За плечи он повернул её к зеркалу.

У неё оказалась длинная и прекрасная шея. Щёки оказались матовыми, а скулы выпуклыми, и подбородок – как будто его вылепил скульптор.

Впрочем, Илья Субботин видел всё это и раньше – он всегда умел увидеть именно картину, а не раму.

Они смотрели друг на друга в зеркале, его руки лежали у неё на плечах, и она дышала тихо-тихо.

Илья провёл ладонями по её плечам и рукам до синих исцарапанных запястий и отпустил.

– Матвей чего-то боится, – сказал он. – Но я не знаю, чего. Он не говорит. Зоя Семёновна кого-то защищает, но я не знаю, кого. Она не говорит. Ванечка всё время врёт, я не знаю, зачем.

– Он не говорит?

– Я не спрашивал, – ответил Илья с досадой.


Досада происходила оттого, что пришлось отпустить её, а ему очень хотелось продолжения – страстных объятий, жарких поцелуев, интимного шёпота.

…Илья Сергеевич не знал за собой склонности к такого рода чудовищным банальностям, они не лезли ни в какие ворота.

– Сколько тебе лет? – спросил он, думая о банальностях.

– Двадцать четыре.

– Негусто, – оценил Илья. – Может, пойдём чай пить? Или сначала поднимемся на колокольню? Оттуда открывается прекрасный вид на окрестности. Так говорят знатоки местной экзотики. Или купим в «Торговле Гороховых» огурцов?.. – Он помолчал и продолжил: – Зоя, когда выскочила из лавки, оставив там Лилию Петровну, видела Николая Ивановича и Катерину. Он шёл за ней. Видела в беседке тебя с неизвестным типом. Ещё видела алкоголика на лавочке. Он то ли спал, то ли просто сидел. Она его не узнала, но это совершенно точно был не её бывший муж Виктор. Любой из перечисленных мог зайти в магазин и задушить женщину.

– Я никого не душила.

– Возможно. Непонятно, где был Матвей, и спрашивать его об этом бессмысленно, он скажет, что забыл. Сегодня на берегу я пытался расспросить его про картину, которую привёз директор. Но ничего не понял. Матвей мог сам её написать. Он мог её где-то купить. Он мог её у кого-то украсть! Но с этой картиной связано нечто очень важное. Пожалуй, так: если я узнаю историю картины, я узнаю историю убийства.

– Я… потом расскажу тебе о себе. Не сейчас. Ладно?

Он посмотрел на неё.

…Она может вовсе ничего не рассказывать. Это совершенно не важно. Этого он тоже за собой не знал – уверенности в полузнакомом человеке, как в себе самом. Он сказал ей вчера или когда это было, что факты её не интересуют, она всё сочинит сама – и оправдает его. Сейчас он сознавал, что его тоже мало интересуют факты. Она может рассказать о себе правду или вновь наврать, какая разница? Она может обриться наголо или распустить косы, надеть бальное платье или куртку-стог, это не имеет значения. Имеет значение, что она рядом и ему хочется разговаривать с ней, смотреть на неё, трогать её, узнавая, какая она на ощупь. Он предполагал, что прекрасная, и от этого предположения ему становилось не по себе.

Все его романы начинались непременно со скуки и занудства, которые потом неумолимо прогрессировали – росли в геометрической прогрессии, уточнил про себя профессор Субботин, – и никогда с желания подойти как можно ближе, рассмотреть, дотронуться, удивиться.

Значит, это никакой не роман? А что тогда?..

– Откуда в нашем Доме творчества взялся продюсер Артобалевский? К кому он приехал? Почему его не было вчера весь день? Он загнал меня в лужу утром, и куда после этого делся?

– При чём тут Артобалевский? – спросила Ангел. – Он совсем из другой жизни человек.

– Вот именно. Ему полагается сейчас быть на Неделе моды в Милане. Сопровождать свою новую подружку, актрису Эмилию Блонд.

– Нет такой актрисы!

– Вполне возможно, что уже есть. Например, Лилечка собирается сделать с ним селфи, а потом предложить себя в его фильм, как раз в качестве актрисы. Вполне вероятно, она возьмёт псевдоним Эмилия Блонд.

И он вспомнил, как Матвей говорил, что Лилечка некрасивая девушка. Что она только изображает из себя красивую. А девушка, которую Матвей видел с Ильёй Сергеевичем, красива по-настоящему. Он как-то странно видит, этот полоумный Матвей!..

– Завтра в полшестого утра я иду с Клавдией по грибы, – проинформировал Илья.

– Ты точно чокнутый профессор, – вдруг с удовольствием и облегчением сказала Ангел и громко захохотала, показывая белые крупные зубы. – Как это я так оплошала?..

Она вдруг прыгнула на него – он немного пошатнулся, потому что она была довольно тяжёлой, высокой, плотной, – обняла за шею и смачно поцеловала в щёку.

У неё были очень горячие руки.

Он погладил их сверху вниз и снизу вверх и по очереди посмотрел на запястья.

– Ты их тёрла алюминиевой мочалкой? Для чугунных сковородок и походных котелков?

Ангел тоже посмотрела.

– А? Да эта хрень никак не смывается, стойкая! Хотя в салоне мне сказали, что она вообще вечная, а она не вечная, мазалась всё время!

– Со временем сойдёт, – утешил её Илья.

Дальше никак нельзя было стоять обнявшись, и обоим сделалось неловко. Она отошла и стала деловито обуваться.

– Куда мы пойдём? – пыхтя, спросила она. – За огурцами или на колокольню? Почему-то мне хочется есть, хотя я после завтрака ещё и бутерброд съела! Как ты думаешь, это оттого, что холодно? А папка из твоей комнаты? Не нашлась?

Они спустились по узкой лесенке, миновали коридор – Ангел шла впереди, Илья за ней, – как вдруг наотмашь распахнулась дверь конференц-зала. Она распахнулась и гулко стукнула Илью Сергеевича в лоб. Он отшатнулся, зацепился сапогом за гнутый стул и со всего размаха сел на пол.

Из зала выскочил знаменитый продюсер Артобалевский. Лицо у него было перекошено.

– Всё будет, как я сказал! – гаркнул он в проём и ногой захлопнул дверь. Особняк вздрогнул от грохота.

Артобалевский выматерился – у него были бешеные глаза, и пот блестел на выбритом черепе – и тут только увидел сидящего на полу Илью Сергеевича и Ангела с прижатыми ко рту ладонями.

– Ты чего расселся?! – Артобалевский упёр руки в колени и нагнулся. – Ты подслушивал, что ли?! Сукин ты сын, я тебя в порошок сотру!

Илья Сергеевич облокотился о стул. Ему было нехорошо. Дверь как-то неудачно пришлась на вчерашнюю шишку, которую ему поставил Матвей.

– Сам ты сукин сын! – закричала Ангел. – Смотреть надо, куда прёшь!

– Тише, – попросил Илья.