Союз нерушимый?
Часть 25 из 38 Информация о книге
– Знаю, – кивнул я. – Вовка – это твой брат? – Ага! – Очкарик малость подуспокоился. – А тебя как звать? – Гоша… То есть Георгий! Ну, Гоша, в общем. Кирш. Гоша Кирш. Я в 8-м «а» учусь. – Ладно, Гоша Кирш, – величественно кивнул я. – Мы тебя берем. – Ух, спасибо! – обрадовался конструктор амфикаров. – А то мне сказали, что сюда не всех принимают… Бли-ин… Гоша покраснел до пунцового оттенка, и я поспешил его успокоить, пока он не сгорел от стыда дотла. – Ви, товарищ Кирш, – проговорил, копируя Сталина, – нэправильно понимаете политику нашей партии. Мы тут не гонимся за массовостью, нам нужны люди с мозгами и чтобы руки у них не из заднего места росли. Умеешь работать и думать? Значит, годишься! Пойдем, покажу фронт работ… Я провел Гошу в гараж – и даже приосанился. Все ж таки не совсем я забросил работу – вон, кузов уже более-менее напоминает пикап. Передок ровно обрезан под будущий стеклопластиковый бампер, дверцы сняты – я в них монтирую стеклоподъемники, а под новеньким капотом – пустота. Движок обещал перебрать Ромуальдыч, коробка-автомат на моей совести, а над турбонаддувом надо покумекать. Вот и будет кому. – Здесь поставим мотор, – показал я, – а здесь – турбокомпрессор. Движок «ижевский» мощным не назовешь, а с турбонаддувом капэдэ сразу вырастет на треть – машина сможет разгоняться с места до ста километров в час вдвое быстрее. Принцип простой – выхлопные газы раскручивают одну крыльчатку, а та через вал вращает другую, нагнетающую в цилиндры больше воздуха. Займешься? Гоша молча кивнул – глаза у него горели, а пальцы пошевеливались, как у стрелка на Диком Западе, готовясь выхватить… нет, не «кольт», а разводной ключ. Или микрометр. – Ну давай. Чертежи вон, на стенке, а я пока замками займусь… Поглядел в маленькое зарешеченное окошко на школьный двор, отвлекся на минутку, и тут же на память пришла Инна. Я вздохнул – и усилием воли отогнал пленительное видение. Вон, замками очаровывайся – в новом пикапе нельзя хлопать дверцами так, как в «Жигулях», сотрясая все авто. Легонько надо, деликатно – чпок! – и заперто… Целый час мы, все трое, молча и напряженно работали. Ромуальдыч доводил до ума старый гидропресс; Гоша кумекал, как ему сподручнее турбинку смастерить, а я вырезал пластину, просверлил, где надо, собрал «бутерброд» замка по памяти, как в одной из «Тойот», и стал прилаживать. Часы натикали ровно пять, когда дверь резко распахнулась и внутрь завалилась целая компания – Дюха Жуков, Изя Динавицер и Женька Зенков, одетые в ношеное и нестираное. – Та-ак… – зловещим голосом протянул Изя. – Втихушку, значит? Да? А мы, значит, уже чужие на этом празднике жизни? Да? – Нехорошо это, – попенял мне Евгений. – Не по-товарищески! – пригвоздил Дюха. – А если по-русски? – сказал я, убирая надфили. Все трое изобразили высшую степень возмущения. – Нас чего не позвал? – возопил Динавицер. – Сидит тут, над железяками чахнет! – Мы тоже хотим! – категорично заявил Жека. – Садитесь, – ухмыльнулся я, – почахнем вместе. – Между прочим, – церемонно сказал Дюша, – мы переоделись в рабочее. Показывай, что делать! «Ижака», что ли, чинить? Щас мы его… Я с трудом укротил страстное желание одноклассников «чего-нибудь отремонтировать» и направил их энергию в мирное русло. Откровенно говоря, я рад был, что нас стало шестеро. Зазывать друзей я не хотел – они-то пойдут, именно что по дружбе. А вот по желанию ли? Зато теперь явились сами, и мне сразу полегчало. Жека, Дюха, Изя – я всех с первого класса знаю, и даже будущее мне их известно – скверное, по правде говоря, будущее, очень скверное. Вот и попробуем исправить его вместе! А еще у меня на примете один рукастый и головастый студент. Эдик его зовут. Надо будет его тоже привлечь – ценный кадр… – Стеклопластиком занимались? – вопросил деловито. Одноклассники дружно замотали головами. – Сейчас займемся, – утешил их я. – Сообразим «Ижу» дизайнерский передок! – помолчав, указал в потолок извечно грузинским жестом и проговорил голосом вождя: – За работу, товарищи! Среда, 19 февраля 1975 года, раннее утро Первомайск, улица Дзержинского Подтаявший вчера снег схватился за ночь хрупкой льдистой корочкой. Под утро задуло, хмурое пасмурное небо фальшиво улыбнулось ясной просинью и снова закуталось в серые меха облаков. Потянуло холодом, ветер гремел жестяным подоконником, сквозил через неприкрытую форточку, но я мужественно откинул теплое одеяло. Сегодня мне выпала стыдная радость – отменили два первых урока, математику и геометрию. Нина Константиновна приболела. Настя, завистливо бурча, поплелась в школу одна, а я, помахав ей на прощание, сразу занялся неотложным делом – за мной должок. Чтобы звонить по телефону, оставаясь неузнанным, я собрал простенький преобразователь голоса. На скорую руку, без корпуса – голая плата с натыканными транзисторами, две батарейки «Крона» примотаны к ней синей изолентой. И так сойдет… А послание Андропову наговорю через микро-ЭВМ. Я завел свой «Коминтерн», подключил магнитофон «Спутник», вставил драгоценную кассету «Сони» – для благого дела не жалко. Прокашлялся, нажал красную кнопку и заговорил в маленький микрофончик: – Уважаемый Юрий Владимирович! Я тот, кого вы называете Михой или Хилером. Только не анализируйте голос, который вы сейчас слышите – он не мой, я говорю через специальный преобразователь. Я пока не готов открыто с вами сотрудничать – не хочу лишаться обычной жизни. И у меня к вам большая просьба: пожалуйста, не ищите меня или хотя бы убавьте прыть ваших подчиненных. Неужели вас так волнует тайна моей сверхинформированности? Может, стоит сосредоточиться на главном – на самой информации? Кстати, я всеведением не страдаю, очень и очень многое мне неизвестно точно так же, как и вам. Но кое-что знаю. Сейчас расскажу о некоторых событиях, которые произойдут в этом году, и немного затрону более отдаленное будущее… Я говорил четко и неторопливо, с выражением. Мне едва хватило кассеты, чтобы записать все, что хотел. Конечно, наговорить я мог куда больше, но стоит ли пугать предков теми безобразиями, что учинят их неблагодарные потомки? Перемотал кассету, вынул ее и упаковал в коробочку. Готова посылочка! Быстро накинув куртку и сунув ноги в разношенные «прощайки», я спрятал послание и прихватил с собой преобразователь, завернутый в газету. Вышел, запер дверь, спустился по лестнице… Сегодня все эти привычные действия обретали некий иной смысл. Как-никак, я нес в кармане куртки ха-ароший заряд послезнания! Если его использовать с толком, мир немножечко изменится – и в границах СССР, и за рубежом. Я направлялся к железной дороге, где стояла старая кирпичная башня, имевшая отношение к водокачке. Паровозы ушли на запасные пути, а башня осталась торчать в гордом одиночестве как монумент эпохе пара. В детстве мы сюда частенько наведывались, но дяди-путейцы нас гоняли, а ныне тут все заброшено – и подходы хороши. Явишься незаметно и легко уйдешь, если что. Тщательно выбирая, куда ступить, чтобы ненароком не оставить след на снежных наносах, я обошел башню и скрылся в сырой тени. Вот он, тот самый кирпич! И даже моя пометка на нем осталась, намалеванная синей эмалью, – железнодорожники забыли банку, когда красили перила виадука. Рукой в перчатке я пошатал кирпич и потянул его на себя. Тут мы играли в «войнушку», а в башне был штаб. Кто-то из мальчишек заметил, что третий кирпич от угла вынимается, если хорошенько постараться, и все даже повыли немножко от восторга. Настоящий тайник! Здесь мы прятали «секретные донесения»… А теперь за кирпичом скрыта кассета со сведениями ОВ[16]. Тщательно все осмотрев, не забывая глядеть под ноги, я спустился по тропинке с насыпи и поспешил к будке телефона-автомата. Поблизости, на улице Революции, стояла такая, но мне она не подходила – уж больно место людное. Я свернул на улицу Розы Люксембург и по ней вышел на Дзержинского. Вот! Серая кабина уютно устроилась за углом монументального дома, рустированного камнем, будто спряталась от желающих позвонить. Оглянувшись, я снял трубку и опустил две копейки. Набрал нужный номер. На втором гудке медяшка провалилась в телефон-автомат, а мне в ухо нетерпеливо толкнулся усталый голос: – Алло? Едва не глотая прикрученный к плате микрофон, я негромко сказал: – Мне нужен полковник Олейник. – Преобразователь понизил частоты, выдавая грубый бас с неестественной интонацией. – Я слушаю, – насторожилась телефонная трубка. – Миха говорит. Запись можете не вести, мой голос изменен через электронный прибор. Слушайте внимательно… Я быстро растолковал начальнику областного УКГБ, где именно сделал закладку, и нажал на рычажок. Успел. Мой звонок занял, от силы, секунд сорок, так что эту будку они вряд ли вычислят. Она мне еще пригодится… Быстренько завернув обратно в газету преобразователь, я побрел домой, одновременно ощущая облегчение и напряг. Сделал то, что должен был, – это я молодец. Но все-таки гнездится где-то в подсознании смутный образ запаленного фитиля. Ох и бабахнет… – Миша! Вздрогнув, я остановился. Меня догоняла Рита Сулима. Даже в неизящной шубке «под леопарда» она выглядела стройной. А глазищи какие… – Привет! – сказала Рита. – Домой? – Она улыбалась, говорила оживленно, весело даже, а вот взгляд оставался серьезным. Удивленным и грустным. – Привет, – поежился я. – Домой, потом в школу. – Я тоже! – заулыбалась Сулима, глядя по-прежнему невесело. – Слушай, а давай завтра в кино сходим? На «Есению»! Вздохнув, я покачал головой. – Не получится, Рит… Сулима нисколько не огорчилась, да и не для того она меня в кино звала. Это проверка такая… – Не получится из-за Инны? – прищурилась девушка. – Да, – выдавил я. Рита понятливо закивала, слегка отворачиваясь, словно не слишком хотела меня видеть. – Мне всегда нравилось, что ты не врешь, – сказала она негромко. – Ты ее любишь? – Если скажу, что люблю, это будет… самоуверенным излишеством, что ли, – заговорил я без охоты. – Сама же сказала – я не вру. Не хочется мне бросаться словами, надо сначала в себе самом разобраться. Влюбился, да! Но влюбленность и любовь – разные чувства. Я не изворачиваюсь, просто… Как бы это выразить? Не хочу отдавать за бесценок дорогую мне вещь! Сулима пару раз озадаченно моргнула, а после глянула на меня с уважением. – Знаешь, я тебя поняла, – улыбнулась она. – Инке ты еще классе в восьмом понравился. Она с тех пор ни на кого больше и не смотрела… – Осеклась, прищурившись: – Тогда… Кто я? – Я тебя тоже понял, – с трудом выговорил я и ухнул, будто в ледяную воду нырнул: – Ты моя лучшая подруга. – Рита горестно покивала. – Спасибо и на этом… – Риточка! – взмолился я. – Мне и так тяжело! Ну прости, пожалуйста! У меня и в мыслях не было ни задеть тебя, ни обидеть! Я хотел встречаться именно с тобой, ты мне очень нравишься, но мы же не выбираем тех, в кого влюбляемся! Нет, я не корчу из себя страдальца, просто не вписываюсь в образ влюбленного дурачка с блаженной улыбкой, который с утра до вечера лепечет о счастье. Наверное, я его перерос! Сулима понятливо кивнула.