Союз нерушимый?

– А это смотря кому, – отрывисто сказал я. – Тебе – в два счета. И влюбленность меня не спасет. Влечение-то никто не отменял! Устою если, буду всю свою жизнь жалеть, что между нами ничего не было. А если схвачу тебя в охапку и… – я коротко вздохнул, – то буду чувствовать вину – и перед Инной, и перед тобой. И вообще…

Сулима зарделась.

– Прости, – покаянно сказала она, касаясь моей руки кончиками пальцев, – я больше не буду…



Часа в три мы разошлись. Всех девушек у нас отбил Ромуальдыч, усадив красавиц в свою «Победу», очень прилично обихоженную и потому резвую, как новенький «жигуленок».

Помахав девчонкам, распрощавшись с «хорошими и верными товарищами», я поплелся домой.

Сугробы на газонах оседали, рыхлели, все больше чернея. В середке каждой снежинки скрывается пылинка, философски подумалось мне.

– Миха…

От неожиданности я споткнулся. Голос Рехавама Алона узнавался сразу, но встретить моссадовца на улице? И…

– Как вы меня узнали? – резко спросил я, оборачиваясь – и столбенея. Я привык видеть Алона бритым, одетым по-европейски, а сейчас на меня глядел пожилой иудей в длинном черном сюртуке, в шляпе, отпустивший бородку и усы. Погода стояла теплая, и ветер, задувавший с ночи, утих, но Рехавам накинул на плечи пальто, такое же старомодное, как и костюм. – Это точно вы?

– Я, я! – захихикал Алон. – Хаим и Леви хоть и не разыскали вас, но сузили круг поисков – они следили за Сарой.

– За какой Сарой?

– Ну-у, не знаю точно, как ее зовут и в каком она звании… – усмехнулся старик. – Помните одесские события? Сара вышла тогда на Рубена, чтобы взять под контроль КГБ всю его группу, но вмешалась банда «спартаковцев». Помните? В тот день вы спасли Сару…

– Ах вот оно что…

– Да-а! – удовлетворенно произнес иудей. – Сара не однажды проявляла интерес к 12-й школе… Ну, остальное – дело техники, скучные шпионские штучки. Мне хватило недели, чтобы найти вас. Кстати, без парика вы гораздо симпатичнее!

– А угодить в застенки КГБ не боитесь? – похмыкал я.

– Ах, да сиживал я в этих застенках, – небрежно отмахнулся Рехавам. – Ничего особенного, не гестапо. Приехал я под чужим именем и не один, а с целой делегацией. Мы все – подданные королевы Нидерландов и боремся за мир во всем мире! Осматриваем места массовых казней евреев, расстрелянных и замученных в войну. От маршрута не отклоняемся – начали с Украины, потом двинемся в Белоруссию и Прибалтику. А в Первомайске находился румынский концлагерь… – Спохватившись, он заторопился: – Пойдемте, наверное, незачем привлекать внимание. КГБ любит сопровождать иностранцев, особенно с загнивающего Запада! Сделаете вид, что провожаете старого больного еврея…

Он засмеялся, будто закудахтал, и мне стало ясно, что Алон получает от ситуации огромное удовольствие. Мы пошагали не спеша, направляясь к мосту. Рехавам нарочно сутулился, кряхтел и шаркал, не выходя из образа дряхлого старпера.

Я не оглядывался, высматривая невидимую «семерку», – еще неделю назад Марина нарисовала на колонне ротонды давно ожидаемый мною знак – три звездочки подряд. Меня перестали искать! «До особого распоряжения»… Вряд ли Андропов решится отставить поиск вообще – это его обязанность и долг, просто слежка станет тоньше, с выдумкой. Пусть! Окольные пути длиннее…

– Миха, я не расспрашиваю о ваших целях и не хочу навязывать свои услуги, – негромко проговорил Рехавам, – но все же буду очень рад, если вы воспользуетесь моей помощью. Передать вам микропроцессор, или как он там называется, это пустяк – пошел, да купил. А ведь я могу пригодиться вам в делах, куда более серьезных. Можете смеяться над старым евреем, но помогать вам – это для меня ни с чем не сравнимое счастье, возвышающее душу!

– Все ли дела способны возвысить ее? – рассеянно сказал я.

– Все! – уверенно кивнул Алон. – Даже сущая мерзость оправдана высокой целью, а иной вы перед собой не ставите – я знаю это, потому что верю. Открою свои карты, хоть и не играю в азартные игры, хе-хе… С недавних пор я заведую спецотделом Моссада, напрямую подчиняясь директору, моему давнему приятелю. И это далеко не все. Открою вам мой самый большой секрет: я давно уже перетянул на свою сторону небольшую, но сплоченную команду выдающихся спецов – это моя личная группа. Верные сыны Израиля, они изредка, по моему приказу…

мм… исправляют ошибки хитроумных политиков. Считайте, что и я, и мои люди в полном вашем распоряжении, Миха!

Я помолчал. Мы шагали по мосту, внизу замерла Синюха. Лед, сковавший ее, прорыхлел, расходился трещинами, в разводьях блестела вода. Неделя максимум – и льдины тронутся, поплывут по холодной воде, сталкиваясь и крошась. Весна тут ранняя…

– Есть такой человек, – проговорил я спокойно, сухо даже, – зовут его Збигнев Бжезинский. Он ярый враг моей страны, автор пресловутой стратегии антикоммунизма, и вообще… та еще сволочь. Осенью этого года Израиль выведет свои войска с Синая и вернет Египту часть полуострова. И я вот думаю: а не с подачи ли мистера Бжезинского такой подарочек арабам? Два года спустя Збиг станет советником президента Картера и разработает секретную программу по вовлечению СССР в дорогостоящий военный конфликт в Центральной Азии, чтобы устроить нам «свою вьетнамскую войну». И это таки произойдет. Он затеет операцию «Полония», чтобы отторгнуть Польшу, вырвать ее из соцлагеря, и такой кунштюк Збигу тоже удастся. В общем, пакостей он наделает достаточно, и не только нам, но и вам. В том же семьдесят седьмом году на выборах в Израиле победит Менахем Бегин, а годом позже он встретится в Кэмп-Дэвиде с Анваром Садатом – и подпишет с ним мирный договор… Все, как задумал Бжезинский, самый высокопоставленный антисемит в США, все, лишь бы ослабить Израиль! И у него опять все получится – в семьдесят восьмом году ваша страна потеряет три четверти своей территории, которые пока еще составляет Синайский полуостров, и признает независимое палестинское государство.

Алон остановился, часто дыша ртом от волнения.

– О, бог мой! – глухо простонал он. – Это же… Это же предательство! Мы отвоевали эти земли у арабов не для того, чтобы… О, мой бог!

Я остановился, глянул безмятежно на лед, искрящийся на солнце, и сказал:

– Эти потери можно предотвратить или хотя бы отсрочить. А способ один – убить Збига Бжезинского!





Глава 8





Воскресенье, 16 марта 1975 года, позднее утро Первомайск, улица Готвальда


Тюнингованный «Иж» завладевал вниманием пешеходов и водителей не сразу – люди рассеянно провожали его глазами, затем радостно удивлялись новому и уже не отрывали заинтересованного взгляда, пока «новая модель» не исчезала за поворотом.

Стоило остановиться – тут же обступали любопытствующие. Спорили об отечественном автопроме вообще и хвалили «Ижавто» в частности – вон, какого красавца на улицы выпустили! А я сознательно оставил на пластиковом передке синюю ижевскую эмблему – пусть люди погордятся.


«Ижак» блестел и переливался зеленым лаком – мы с Ромуальдычем лично шлифовали кузов, добиваясь чуть ли не зеркального сверкания. Бывалые водилы недоуменно задирали брови, не узнавая звук, издаваемый мотором – привычный дерганый рокоток сменился мягким сытым урчанием, а на скорости, когда рявкала турбина, распуская утробный свист, шоферские сердца вздрагивали в такт.

У народа, привыкшего к незамысловатым автопромовским опциям, вызывал восторг даже мощный глушитель из нержавейки, а уж тихое, почти интимное клацанье замков на дверцах рождало ответную нежность к машине – у суровых мужиков и то срывалось ласковое «ижик».

Я, правда, не слишком приглядывался к публике, больше к «Ижу» прислушивался, пытаясь различить в механических шумах первые отзвуки сбоя, но машинка не подводила.

Большое спасибо Ромуальдычу – выбил мне права. Его однополчанин, майор-гаишник с революционными именем-отчеством, долго гонял меня по практике и теории, пока не устал. Двумя часами позже Владлен Вилиорович лично вручил новенькое удостоверение и крепко пожал руку: «Рулите, Миша, рулите!»

Я и рулю. Сдвинув рычажок на «Д», мягко добавил газку, и машина послушно покатилась вверх, по длинной и прямой улице Готвальда. Проезжая мимо мелкого универмага, я невольно притормозил, высмотрев знакомую фигурку – Инна «выгуливала» новое пальто, купленное в рассрочку, как подарок ко дню рождения.

Я подъехал к тротуару и плавно затормозил. Стекло с тихим жужжанием опустилось.

– Вас не подвезти, гражданка?

Дворская сразу заулыбалась, узнав мой голос, и стала озираться растерянно – где же ты?

– Я тут! – было ответом на незаданный вопрос.

Девушка живо наклонилась.

– Ух ты! Кла-асс…

– Садись, покатаю!

Инна быстренько юркнула в машину, устраиваясь на соседнем сиденье, и сразу потянулась ко мне. Я подался к ней, наклоняя голову, и нежно поцеловал. Пытался задержать касанье губ, но девушка быстро отстранилась, делая страшные глаза: а увидят если?!

Улыбаясь, я тронулся и покатил по улице вверх, поглядывая на пассажирку.

– На дорогу смотри! – засмеялась Дворская.

– Да неинтересно на нее смотреть, ты гораздо приятнее!

Девушка зарумянилась.

– А куда мы едем? – спросила она, пряча улыбку.

– Вперед! Хочешь, до телевышки прокатимся?

– А давай!

Постепенно дома делались ниже, вот и частный сектор потянулся, переходя в пустошь – окраешек степи. Плавный подъем закончился, «Иж» въехал на самое высокое место Первомайска. Правда, склон, что укатывался к Южному Бугу, скорее разумелся, чем ощущался – никакого простора не открывалось, виды застились домами окраины. Зато вверх уходила громадная телевышка – труба в два обхвата, полосатая, как палочка гаишника, выкрашенная в белый и синий. Трубу удерживали толстые, туго натянутые тросы, будто ванты на мачте парусника. Это впечатление усиливали легкие решетчатые кронштейны, отходившие от вышки наподобие рей.

У ее подножия белели несколько приземистых служебных зданий, но движения не наблюдалось – вокруг, продуваемая ветрами, стелилась безлюдная местность. И тишина…

Затормозив, я быстро покинул свое место, обошел «ижика» и открыл дверцу, подавая руку моей желанной пассажирке. Дворская вышла, опуская ресницы, и запрокинула голову, пытаясь разглядеть макушку телебашни.

– Я даже не думала, что она такая огромная! – воскликнула она.

А я подкрался сзади и обнял Инну за талию. Девушка не воспротивилась – откинулась на меня. Я кое-как просунул губы между шарфиком и шапочкой, целуя стройную шею. Инна молчала, только гладила мои руки, а потом повернулась лицом. Шмыгнула носом, прижалась, потерлась холодной гладкой щекой и прошептала, щекоча ухо теплым воздухом:

– Я люблю тебя!





Понедельник, 24 марта 1975 года, полдень Норт-Ист-Харбор, Нейборхуд-роуд


Юваль Регев прошелся по обочине широкой Харбор-драйв, высматривая берег за серыми стволами молодых гикори – океан шумел совсем рядом, ворчал угрюмо, перемалывая валы на источенных скалах, ворочал обкатанные глыбки, дышал соленой сыростью и прелыми водорослями.

Похабный бриз забрался под куртку, холодя спину, и Юваль задернул молнию – можно и так, наплечная кобура все равно не выделяется, не «просвечивает» сквозь хорошо выделанную кожу.

Повернувшись спиной к океану, он заскрипел галькой, возвращаясь к неприметному «фордику». Гилан Пелед сидел очень неудобно – худая задница на переднем сиденье, а длинные мосластые ноги – на улице. В руках он держал увесистую «уоки-токи» с антенным штырем и тихо переговаривался с Ливлатом. Ари Кахлон развалился на заднем сиденье, сложив руки на груди и глубокомысленно исследуя подранный верх салона.

– Юваль! – позвал Гилан, складывая антенну. – Объект кушать изволит!

– Чтоб он подавился, – пробурчал Регев.

– Не дождемся! – рассмеялся Пелед.

– Пока сами не раздавим, – глухо подал голос Ариэль.

– Во-во…