Соотношение сил

С двадцать седьмого мая по четвертое июня удалось переправить в Британию триста пятьдесят тысяч человек, из них французов оказалось только двадцать шесть тысяч. Французское командование так и не удосужилось отдать приказ об эвакуации своих солдат.

– Рене, вы называете чудом ошибку Гитлера или удачно проведенную операцию «Динамо»? – спросил Ося.

– И то, и другое, – промычал Тибо с набитым ртом, прожевал печенье и продолжил: – Ну, согласитесь, невозможно объяснить, почему он вдруг остановил такое успешное наступление?

– Тут нет чуда. – Ося пожал плечами. – Он действовал точно по расовой теории, англосаксы – родственная раса. Остановил наступление, чтобы не отрезать путь к дальнейшим переговорам. Сколько раз после падения Франции он предлагал Британии почетный мир? Официально дважды, а через Ватикан и Швецию уже раз десять.

– Ему в голову не приходит, что англосаксам наплевать на расовую теорию. – Тибо ухмыльнулся. – Британия никогда не согласится стать нацистским государством и будет до последнего защищать свою свободу.

– Гитлер объясняет отказ от мира исключительно кознями международного еврея Черчилля, – Ося вздохнул, – а ведь отчасти он прав. Парламент хотел Галифакса. Помните, с каким восторгом в тридцать восьмом встречали Чемберлена, когда он прилетел из Мюнхена? Вот так же и Галифакс мог слетать в Берлин, не по расовой теории, а из-за глупости и трусости. И размахивал бы листком договора, заявлял, что привез мир, сохранил британские города от бомбардировок и спас миллионы жизней. Очень скоро Британия превратилась бы в островную провинцию рейха, а нам с вами пришлось бы стать сотрудниками абвера.

Тибо задумчиво покрутил в пальцах последнее печенье, вздохнул, отправил его в рот, прожевал и произнес чужим, лающим голосом:

– Партайгеноссе Тибо и партайгеноссе Касолли. Звучит неплохо. – Он скомкал в кулаке бумажную упаковку. – Знаете, Джованни, мне страшно смотреть на карту Европы. Гитлеру принадлежит практически весь континент, Па-де-Кале выглядит таким узким, Британия – такой маленькой и одинокой.

Крошки печенья посыпались Тибо на колени. Ося взял у него смятую упаковку, встал и выкинул в урну вместе со своим погасшим окурком. Вернулся, сел рядом, помолчал, наблюдая, как бельгиец отряхивает платком брюки, и задумчиво произнес:

– Чтобы высадить на остров хотя бы пять дивизий, потребуется не меньше двухсот больших кораблей. Спрятать такую армаду невозможно, а разбомбить и потопить ничего не стоит. Чтобы выбросить воздушный десант, необходимо превосходство в воздухе. Уже очевидно, что немцы его не добьются. А как они сумеют переправить на остров достаточное количество танков для блицкрига? Да никак! Значит, им остается бомбить Британию и тешить себя надеждой, что англосаксы в конце концов устанут и запросят мира у братьев по расе.

– Судя по всему, главной целью Гитлера остается Россия. – Тибо наморщил лоб. – Он старается доказать Британии свое превосходство, а Россию намерен просто уничтожить.

– Рене, как думаете, Сталин это понимает?

– Спросите что-нибудь полегче. – Тибо вздохнул. – Сталин снабжает Германию стратегическим сырьем так щедро, будто сделал ставку на победу Гитлера над Британией. Неужели сложно просчитать на шаг вперед и догадаться, что после Британии придет очередь России?

– Ну, вероятно, он хочет выиграть время, укрепить собственную армию.

– Джованни, вы шутите? Десять лет разрушал, а теперь за год-два укрепит?

– Нет, Рене, не шучу. Просто пытаюсь поиграть в адвоката дьявола, понять его позицию, проследить логику.

– Дело полезное. – Тибо усмехнулся. – Ладно, давайте попробуем. Скажите, а что вообще ему дал союз с Гитлером?

– Отсрочку нападения плюс новые территории.

– Ерунда, пропагандистский штамп. – Тибо поморщился. – Разве в сентябре тридцать девятого была реальная угроза нападения Германии на СССР? Ни вооружения, ни ресурсов для такой войны Гитлер тогда не имел. Даже при его безумии он бы не полез в Россию в сентябре, накануне зимы. А что касается новых территорий, он просто получил «пятую колонну» на границе с Германией.

– Латвия, Литва, Эстония присоединились добровольно.

– Мг-м. – Тибо хмыкнул. – И сразу очень пожалели об этом. Начались депортации в Сибирь, конфискации земли и жилья, разбой и грабеж. Они встретят Гитлера как освободителя. Прибалты считают себя нордической расой, жителей Западной Украины роднит с Гитлером традиционный антисемитизм. Нет, Джованни, понять логику Сталина в тридцать девятом так же невозможно, как и в тридцать седьмом.

– Рене, а что, если Сталин задумал сам напасть?

– На кого?

– На Гитлера или на всех сразу.

– Как напал на Финляндию? – Тибо сморщился от смеха. – На всех сразу! Тайный план мировой революции!

Он хохотал так громко, что лебедь испуганно захлопал крыльями.

– А почему нет? – Ося пожал плечами. – Огромная территория, неисчерпаемые ресурсы, гигантское население, все в его власти. Война в Европе ослабит обе стороны. Он рассчитывает именно на это и втайне готовит свой блицкриг.

Тибо наконец отсмеялся, вытер глаза.

– Блицкриг требует хотя бы минимального представления о том, что такое внешний мир, как там живут люди. Джованни, может, я чего-то не знаю? Сталин когда-нибудь бывал за границей?

– Вроде бы в молодости, до революции… Да, пожалуй, вы правы. Об этом говорят все европейские дипломаты. После семнадцатого года Сталин никуда ни разу не выезжал.

– Никуда ни разу, – повторил Тибо, – ну, а союзники у него есть? Кроме Гитлера, конечно.

– Кажется, Монголия…

– О, Монголия! – Тибо поднял палец. – А как насчет военачальников? Назовите хотя бы одно известное имя. Кто там у него командовал в Финляндии?

Ося молча помотал головой. Тибо снисходительно потрепал его по плечу.

– Джованни, я не слишком высокого мнения об интеллекте Сталина, однако все-таки не верю, что он клинический идиот и решится на блицкриг в Европу при таких вот исходных данных. Ладно, допустим, он победит. А дальше? Чтобы удержать власть в России, ему пришлось закупорить страну, полностью изолировать ее от внешнего мира. Он надеется закупорить всю Европу, а заодно и Америку?

– Да, исходные данные скверные. – Ося кивнул. – Пожалуй, у Гитлера есть шанс, причем уникальный, которого еще не было ни в одной из завоеванных стран. На оккупированных территориях раздать крестьянам землю, не зверствовать, хотя бы первое время, позволить им жить чуть лучше, чем они живут при Сталине, и большинство населения с восторгом примет новую власть.

– Слушайте, а ведь если кто-то подскажет ему такой ход, сумеет убедить… – Тибо нахмурился. – …ведь это же очень просто.


– Просто, но только не для Гитлера. Расовая теория не позволяет. Русские для него не люди, церемониться с ними, как с норвежцами и голландцами, он не будет. Он представляет Россию гигантской аморфной массой недочеловеков, над которой возвышается смутная фигура Сталина, и уверен, что победить ее так же легко, как перехитрить Сталина. Это его роковая ошибка.

– Думаете, после стольких лет диктатуры русские сохранили способность сражаться?

– Надеюсь…

– А Финляндия?

– Там они сражались на чужой территории. Завоеватели они, правда, никудышные, это вам не немцы. А вот когда нападет Гитлер, станут защищать свою страну уже не по приказу Сталина, а по собственной воле, точно зная, с кем и за что воюют.

– Дай Бог, чтобы защитили. Если Гитлер захватит Россию, Британии несдобровать. – Тибо печально вздохнул. – Судьба Британии зависит от России, судьба России – от Британии. Черчилль понимает. А Сталин, видимо, нет. К несчастью, открыть ему глаза сумеет только Гитлер. Кстати, ваши предположения насчет советского уранового проекта полнейшая ерунда, я оказался прав.

Ося задержал дыхание, досчитал до тридцати, выдохнул и спросил как можно равнодушней:

– Рене, откуда информация? Неужели «Сестре» удалось кого-то завербовать в России или внедрить агента?

Тибо усмехнулся и подмигнул:

– Об агентуре в России по-прежнему остается только мечтать. Все значительно прозаичней. Вы когда-нибудь слышали о русском академике Вернадском?

– Что-то знакомое.

– Академик Вернадский, геохимик, философ, создатель учения о биосфере, – объснил Тибо, – впрочем, это неважно. Крупный, всемирно известный ученый. Он остался в России, а сын его эмигрировал, живет в США, преподает историю в Йельском университете. Они постоянно переписываются.

– Переписываются? – Ося изумленно поднял брови. – Я слышал, в СССР можно угодить в лагерь не то что за переписку, а лишь за факт существования родственников за границей.

– Академик Вернадский слишком заметная фигура, таких не трогают. Кстати, он еще в десятых годах составил карту урановых месторождений на территории России, занимался исследованиями радиоактивности в лаборатории Мари Кюри в Париже. Сын отправляет ему вырезки из американской и британской прессы с материалами, касающимися урана. С сентября прошлого года их переписка перлюстрируется по личному распоряжению Гувера. ФБР в последнее время стало охотней делиться с нами информацией. Из писем Вернадского-старшего можно сделать вывод, что работы в этом направлении в России пока не начинались.

– Где гарантия, что он пишет самостоятельно, а не под диктовку НКВД?

– Джованни, перестаньте! – Тибо поморщился. – Слишком сложно, а главное, абсолютно бессмысленно. Если бы они начали, урановой темы в письмах из России просто не могло бы возникнуть. Я когда-то был знаком с Вернадским. Он не тот человек, который согласился бы играть в такие игры и врать собственному сыну. Он бы просто ничего об этом не писал. Ни слова, понимаете?

Ося кивнул и подумал: «Плохо вы знаете СССР, дорогой Рене, там заставить могут любого. Но в общем, это похоже на правду».

Тибо наконец заметил лебедя, указал пальцем:

– Смотрите, какая прекрасная птица! Эх, жаль, я съел все печенье, а то бы угостил красавицу.





Глава двадцать восьмая




Дважды в неделю Карл Рихардович заходил в телефонную будку где-нибудь подальше от дома, набирал один и тот же номер. Звучали долгие гудки. Изредка отвечали чужие голоса, он молча клал трубку. Занятие совершенно бессмысленное и опасное. Если падре все-таки появится, позвонит сам. Но просто ждать и ничего не делать было слишком тяжело.

Митю Родионова в Германию так и не выпустили, он работал в немецком подразделении Разведупра. В июне Проскуров получил звание генерал-лейтенанта авиации и орден Красной Звезды, в июле был снят с должности и отправлен командовать ВВС Дальневосточного округа. Военной разведкой теперь руководил некто Голиков. Митя дал ему емкую характеристику из трех слов: «Трус, холуй и сволочь».

Митя иногда получал шифровки от Эльфа. Хозяин наконец позволил восстановить агентурную сеть в Германии, теперь можно было открыто ссылаться на берлинский источник.

Илья рассказал, что Эльф через военную разведку передала ответ от Оси: профессор Брахт в урановом проекте не участвует, о резонаторе ничего не известно. С тех пор прошло три месяца. Подлинник письма Мазура хранился у Карла Рихардовича. Конверт лежал в ящике письменного стола. Он не прятал его. Если случится обыск, все равно найдут.

Давно закончились все споры: отправлять, не отправлять. Илья и Проскуров согласились: отправить надо срочно. Да что толку от их согласия? Это «срочно» звучало как издевательство. Возможности передать письмо в Берлин не было. Последний, единственный шанс – падре. С каждым днем этот шанс таял. Время неслось, падре не появлялся.

В ШОН Карл Рихардович вел новую немецкую группу. Всех бывших его учеников переправили в Прибалтику еще в мае, незадолго до добровольного присоединения Латвии, Литвы и Эстонии к дружной семье советских республик. Удалось ли кому-то из группы попасть в рейх с последними эшелонами фольксдойчей, неизвестно.

Доктор аккуратно посылал письма в Тулу, маме Любы Вареник. Каждый раз, вырезая очередной листок из общей тетради, опуская конверт в почтовый ящик, мысленно произносил молитву не только за Любу, но и за всех них, чтобы остались живы.

В новых лицах он невольно искал знакомые черты. Худышка с короткими каштановыми волосами, Шура Семенова из Костромы, чуть-чуть похожа на Любу. Витя Глушко из Свердловска, высокий синеглазый брюнет с плоским боксерским носом, напоминает Владлена Романова. Конечно, сходство было мнимым, он просто скучал по ним и старался не привязываться к этим, новым.

В августе ему полагался двухнедельный отпуск. Профком дал путевку в санаторий в Кисловодске. Доктор хотел отказаться, все еще надеялся: вдруг падре появится. Но придумать уважительную причину не удалось. Когда он заикнулся, что, пожалуй, лучше останется в Москве, профком несказанно удивился и стал подозрительно сверлить его глазами. Пришлось взять путевку. Поезд уходил завтра в семь утра с Курского вокзала.

Илья с Машей пять дней назад отправились в дом отдыха в Сочи. Живот у Маши стал огромный. Она носила просторное платье, повзрослела, больше не улыбалась во весь рот щенячьей улыбкой, не хихикала без всякого повода, как в первые месяцы беременности. От нее веяло покоем и здоровьем, лишь иногда немного дрожал голос и появилась привычка прикрывать живот ладонями, будто защищая.

Акимовы перебрались в «Заветы». Отдохнуть на море всей семьей у них не получалось. Петру Николаевичу отпуск дали сейчас, в августе, Веру Игнатьевну обещали отпустить только в конце сентября. Она ездила из «Заветов» в Москву на работу на пригородном поезде. Настасья Федоровна вела хозяйство в дачном доме, стряпала, ворчала на Васю, потихоньку от Маши вязала чепчики, кофточки и носочки для будущего внука.

«Сегодня в последний раз», – сказал себе доктор, когда зашел в будку возле Краснопресненского универмага.

После трех длинных гудков он услышал незнакомый баритон, но вместо того, чтобы сразу повесить трубку, произнес по-немецки, старательно искажая голос:

– Добрый вечер, попросите, пожалуйста, падре Антонио.