Стая воронов

Какое-то время Этайн сидела молча. Когда она заговорила вновь, то обратилась к Скьельду – холодным резким голосом:

– Твой дядя всегда такой прямолинейный?

Изувеченный дан тускло улыбнулся.

– К чему лгать и юлить с мертвецами?

– Я еще не умерла, – ответила Этайн. – И вы тоже. Пока мы дышим, надежда остается. А надежда может стать грозным оружием в руках человека, у которого есть внутренний стержень, а в сердце горит огонь.

– Хорошо сказала, сестричка, – похвалил Оспак. – Где эти саксонские псы тебя поймали?

– У Брода Нунны. Они… решили, я лазутчица, потому что уже путешествовала с данами когда-то. Сколько твоих людей уцелело, ярл?

Одноглазый вождь вздохнул.

– Думаю, мы последние. Несколько часов назад забрали Торгирла и Хергера. Мы отплыли с Мэна на десяти кораблях и направились к гаэльской земле, на помощь старому Бриану мак Кеннетигу и защитникам Мунстера – хотели скрестить копья с восставшим против него вассалом, Маэлмордой из Ленстера, и его союзниками: дублинскими бездельниками и моим окаянным братцем Бродиром. Корпус корабля пострадал в шторме, и нас вынесло на этот проклятый клочок суши. После крушения выжило двадцать три человека. Про другие корабли мне ничего не известно.

– Это был необычный шторм, – с горячностью вставил Скьельд, возвращаясь, как поняла Этайн, к их старому спору. – Говорю тебе, его на нас наслали! Кормлада…

Оспак ответил с тем же задором.

– Кормлада! – прошипел он. – Кормлада! Кормлада накликала на нас беду! Слышали уже. Может, и так, а может, нам просто не повезло.

– Я слышал ее голос в ветре, дядя. Кормлада – предвестница беды, но лишь предвестница. Христос собирает войска, старые боги Севера готовятся к войне против ангельских легионов. Нас предали!

Оба погрузились в тревожное молчание. Этайн завозилась, вдруг почувствовав себя неуютно.

– Кормлада?

– Да, – покосился на нее Оспак. – Ведьма Дублина, мать их короля, Ситрика Шелкобородого, и шлюха Полудана.

Этайн кивнула, обдумывая слова Оспака. Шлюха Полудана. Полудан. Она распахнула глаза.

– Постой… Полудана? Бьярки Полудана?

– Ты о нем слышала?

– Гораздо чаще, чем хотелось, – поморщилась Этайн. – Этот… душегуб, с которым я шла, искал его, чтобы стребовать старый долг.

– Значит, твоему душегубу дорога в Дублин.

– Ты уверен, что он там?

– Да, – помрачнел Оспак. – Из-за его призыва мы и покинули наши гавани. Он предлагает добычу, рабов и земли любому ярлу и держателю колец от этих земель до Хельхайма, который ответит на призыв к оружию и войдет в Дублинскую гавань до дня, который вы, христиане, зовете Вербным воскресением.

– И вы поверили его обещаниям и отправились защищать короля Ирландии?

Оспак потер бровь над глазницей.

– Мэн стоит напротив Ирландского побережья. Я ярл и должен думать, какой сосед лучше: старый предсказуемый христовер король Бриан или этот выродок Локи Полудан? Он думает, что все обозленные норманны, шведы и даны соберутся под его стягом, и буря мечей навсегда избавит его от мак Кеннетига. Я не питаю любви к Гэль, но как сосед и король он лучше, чем голодный пес Бьярки!

Этайн на миг затихла. Она подумала о Гримнире, представила, как скрелинг рыщет по Уэссексу и кипит от злости в поисках неуловимого Полудана. Как скоро он выяснит, что его заклятый враг укрылся в Дублине, за Ирландским морем? Этайн недобро улыбнулась, осознав, что она знает это, а он нет; от мысли, что это знание она унесет с собой в могилу, ее разобрал приступ хохота, перешедшего в приступ кашля. Она повалилась на бок и, задыхаясь, обхватила руками живот. Оспак нахмурился.

– Что с тобой?

– Неисповедимы пути Господни, ярл Оспак, – ответила Этайн, когда кашель утих.

– Аминь, – пробормотал Скьельд.

Оспак открыл было рот, но тут загрохотала тяжелая дверь; они слышали, как со скрежетом снимают с железных скоб деревянные засовы, сначала верхний, а затем нижний. Сердце Этайн сковало льдом мрачное предчувствие. Ярл поднялся на ноги и встал спиной к стене, выказывая свою поддержку. Ослабевший и покалеченный Скьельд мог только печально смотреть, как распахивается дверь.

На пороге, в сопровождении двух мрачных охранников с крепкими дубинами, появился тюремщик. Он обвел взглядом пленников; рядом со своими спутниками он казался щуплым, его острое узкое лицо напомнило Этайн крысу. От взгляда его глаз кровь стыла в жилах – они были безжизненные, мертвые, как у трупа. Его мясницкий передник вымок от крови и других, более отталкивающих жидкостей.

– Поднимайся, сучка! Лорд Хротмунд хочет с тобой потолковать.

Он махнул рукой охранникам.

– Что с Торгилом и Хергером? – спросил Оспак.

Тонкие губы тюремщика изогнулись в улыбке.

– Милорд обратил их в истинную веру, увел с их мерзкого языческого пути. Теперь они восседают рядом с Всевышним.


– Хергер был христианином, идиот, – сказал Скьяльд.

– Не благочестивым христианином. Среди вас нет добрых христиан! Лишь лжецы, богохульники и трижды проклятые фарисеи! Так говорит милорд, а его не одурачить вашими языческими россказнями.

– Мы крещеные! Мы приняли таинство!

– От кого? От скотоложца и идолопоклонника? Тьфу! Нырнуть в океан и съесть кусок хлеба не значит стать христианином! Поднимайте ее, я сказал! – рявкнул тюремщик охранникам.

Пока один следил за Оспаком, второй подошел к Этайн; не обращая внимания на ее раны, он сдернул с нее одеяло и рывком поднял ее на ноги. И хотя лихорадка сделала ее слабой, как дитя, она стояла, вся дрожа, без посторонней помощи.

– Сестренка, – произнес Оспак. Этайн оглянулась на него; на лице ярла отразились смирение и печаль. – Молись своему Распятому Богу и благодари его за этот дар.

– Где есть жизнь, там есть и надежда, брат мой, – ответила она.

Старый дан вздохнул и кивнул ей.

– Надежда.

– Как трогательно! Надежда, да? Для тебя ее нет, сучка! – тюремщик сплюнул и потащил Этайн к выходу. Спотыкаясь, она вышла в узкий коридор, где ударилась о стену и закричала от боли; обдирая руки о шершавый камень, она пыталась удержаться на ногах. Тюремщик фыркнул. – Шевелись, черт тебя дери! Милорд ждет! – и бросил Оспаку: – Отдыхай, старик. Скоро я приду и за тобой.

Когда дверь с шумом захлопнулась, Этайн спросила себя, увидит ли она еще доброго старого ярла на этом свете.





Глава 17




Из подземелий Бадонского замка ее протащили по узкой винтовой лестнице в длинный, освещенный факелами зал. Четыре огромных очага приманили сюда знать и солдат, которые тихо переговаривались, стоя в ожидании лорда. Большинство были саксами, в начищенных кольчугах, изукрашенных жакетах и черных плащах с вышитой на них эмблемой Хротмунда – этот символ повторялся на тканых гобеленах, стягах и висящих на стенах щитах. Серебряная ива, увенчанная крестом; под ней Этайн прочла девиз на латыни, «In Christo Veritas».

– Истина в Христе, – пробормотала она.

– Молчать!

Среди тех, кто провожал ее взглядом, Этайн приметила и капитана. Рыжебородый лорд стоял среди группки тэнов, держа, как и все они, в руках кубок – без сомнения, они пили в честь почившего Кюневульфа; многие обернулись и смерили ее злыми взглядами, видя в ней сообщницу убийцы их товарища. Этайн твердо смотрела в ответ.

В высокие узкие окна на западной стене зала забарабанил дождь; от порыва холодного ветра задрожало пламя факелов. Этайн против воли вздрогнула: она слышала в ветре приглушенные свирепые голоса беспокойных духов. Слышала резкий, как яростный вопль, крик воронов; слышала всхлипы и плач, взрывы дикого смеха и проклятия на непонятных языках. И не слышала, а скорее чувствовала чей-то монотонный гулкий зов, одинокий голос, звенящий силой и гневом. Знакомый зов из ее лихорадочного бреда:

– Клятвопреступник! Клятвопреступник! Отдай нам клятвопреступника!

Больше его никто не слышал. Не замечающие какофонии за стенами замка невозмутимые солдаты и прихвостни лорда смотрели, как она поднимается по короткой лестнице к потемневшей дубовой двери. За этим окованным железом проходом ждала ее судьба и, скорее всего, смерть. Но Этайн не чувствовала страха. Ее, словно ладная сутана, укрывало спокойствие юного бенедиктинца; дрожь в теле унялась, даже голоса притихли. Она была слугой Господней.

Дверь открылась, перед ней была огромная камера, подобной которой Этайн еще никогда не видела. По форме она напоминала крестообразный собор; вдоль длинного нефа возвышались три высеченные из камня колонны в виде деревьев, их ветви из витого железа украшали серебряные, медные и бронзовые листья. Проходя через цветные стекла ламп, подвешенных к некоторым сучьям, свет приобретал самые разные оттенки. На сучьях покрупнее Этайн увидела железные клетки на цепях; в каждой лежали тела пленных данов – некоторые умерли недавно, другие уже разлагались и кишели личинками. И хотя от тлеющих угольев жаровен в воздух поднимался ароматный дым, никакой ладан не мог скрыть запаха разложения. Этайн прикрыла рукой рот и отвернулась.

– Пошевеливайся давай, – сказал тюремщик, пихнув ее вперед.

В дальнем конце зала, за поперечным нефом, свисало со сводчатого потолка алтаря огромное распятие – резного Христа на нем изобразили в момент, когда его прибивали гвоздями к кресту, и Его благообразный лик искажала гримаса агонии. Под ним, подняв с обожанием вверх голову и сжав руки в молитве, стоял на коленях человек. Его черные волосы обрамляли священническую тонзуру, но широкая грудь и покрытые шрамами руки выдавали в нем воина. Заслышав их шаги, он встал и повернулся.

Этайн попыталась посмотреть на него, попыталась с вызовом взглянуть в его самодовольное лицо, но поняла, что не может на нем сосредоточиться. Словно на одном месте стояли двое: один земной, а второй бесплотный, и второй двигался немного быстрее первого. Человек и призрак, оба видимые ей. Закружилась голова, и Этайн чуть не упала на колени. Она закусила губу, острая боль и медный вкус крови ее отрезвили.

Мужчина был чисто выбрит и облачен в строгий наряд проповедника, однако другой выглядел очень странно, носил густую бороду и накидку из гниющих ивовых листьев, словно древний и забытый языческий жрец. У обоих в глазах горел яркий праведный огонь, мешавшийся с горячечным безумием.

– Я лорд Хротмунд, – произнес он, и два голоса прозвучали в унисон – но если мужчина говорил на языке восточных саксов, то второе наречие Этайн разобрать не смогла. Он подошел ближе, в его движениях не чувствовалось гармонии – лишь потусторонняя плавность духа, заключенного в телесную клеть. От этого рябило в глазах. Этайн зажмурилась. Хротмунд улыбнулся, будто играющий с мышью кот. – Вижу, моя слава меня опережает. Ты, без сомнения, слышала, что я искусно крушу тела и умы твоих собратьев данов? Мне известен и нрав их женщин. В них причудливо сочетаются женственность и мужественность.

– Я не из Дании, – повторила Этайн сквозь сжатые зубы. Она вынудила себя встретиться с ним взглядом. – Ты ошибаешься…

Тюремщик ударил ее по почкам. Этайн вскрикнула от боли и упала на колени.

– Говори с милордом, как подобает, поганая язычница!

Хротмунд поднял руку, остановив избиение.

– Что ты сказала?

– Я сказала, – ответила Этайн, задыхаясь, – что ты ошибаешься, милорд. Я не из Дании.

– И все же ты говоришь с датским акцентом. Если ты не датчанка, то точно провела среди них долгое время. Достаточно, чтобы предать Христа и преклонить колени перед их языческими божками. Фордрэд, – он подал знак тюремщику с крысиным лицом, – в кандалы ее.

Фордрэд с усмешкой схватил Этайн за загривок и оттащил к залитому светом поперечному нефу, у которого стоял покрытый насечками столб из дерева и железа и стол со всевозможными орудиями пыток: здесь были клещи, щипцы, долота и ремни, чтобы не только причинять боль, но и унижать пленников. Все они блестели от частого использования. Этайн тщетно билась в сильных жилистых руках, пока тюремщик заковывал ее в кандалы. Потемневший чугун все еще был липким от крови предыдущей жертвы. Цепь кандалов была перекинута через деревянное колесо и вела к верхнему концу столба. Фордрэд потянул за нее; заскрипели звенья, и Этайн, несмотря на все ее потуги, пришлось поднять руки над головой. Фордрэд, посмеиваясь, медленно натягивал цепь, пока столб не начал царапать ей спину, а ноги почти оторвались от пола.

– Умоляю, – сказала Этайн. – Умоляю, милорд! Я не враг вам.