Стая воронов

Сжав зубы, Ньял вытянул руку и воткнул щепку в свой правый глаз.

Пронесшийся по пещере на пути к Роскилле рев был ревом раненого дракона.





Глава 10




Лодка двигалась по-другому – и это разбудило Этайн. Со смутным волнением она поняла, что лодка больше не баюкает ее тихим покачиванием, и теперь они подпрыгивают на воде вверх-вниз, словно поплавок. О борта лодки била волна. Этайн открыла глаза.

Она все еще лежала на дне, у передней банки, а одеяло из парусины было таким же плотным и теплым. До рассвета оставалось совсем немного: воздух был спокоен и холоден, он пах снегом. Этайн подняла голову, ожидая увидеть темный контур спины Гримнира на фоне звездного неба. Но его скамейка была пуста. Девушка оглянулась и с испугом поняла, что она в лодке одна. Она откинула парус и встала.

Лодку прибило к берегу, ее фалинь был небрежно привязан к ветке дерева, которое клонилось вниз с крутого каменистого склона. Ее тюремщика поблизости не оказалось, а, наспех обыскав лодку, девушка обнаружила, что исчезла и его сумка.

Это какая-то злая шутка, или он правда меня бросил? Этайн поняла, что ей все равно. Это было дело рук Господа. Какова бы ни была причина, но Гримнир ее покинул, и Этайн не собиралась задерживаться тут и выяснять, почему. Подхватив сумку с остатками своих вещей, она спрыгнула с края лодки и начала карабкаться по склону – вниз посыпались, с плеском падая в воду, камни. Она найдет Ньяла, они вернутся на дорогу в Роскилле, и там Этайн притворится молодым монахом, и никто ни о чем не догадается.

Но когда она выбралась на траву, вдалеке послышались звуки горна. Звук испугал ее; она развернулась на пятках и сквозь спускавшиеся к самому берегу деревья увидела датские лодки.

– Вон там! – закричал стоявший на носу мужчина, снимая с пояса топор.

За ним поднялись еще трое; на последнем, том, что сидел на румпеле, была вышитая рубаха цвета сырого лосося. Тот старик из деревни.

– Найти его след и убить ублюдка! – рыкнул он.

Хотя Этайн не чувствовала за собой никакой вины, она не решилась остаться на месте и попытаться образумить мужчин. Они хотели крови – крови вора. Этайн стрелой помчалась вперед. Это внезапное движение привлекло внимание старого дана, его хриплый голос подстегнул девушку переставлять затекшие ноги быстрее.

– Господь милосердный! Вон! За ним!

Этайн петляла меж деревьев, держась нечеткой охотничьей тропы. Она слышала голоса своих преследователей; голос старика подгонял их. Безуспешно пытаясь не оставлять очевидных даже слепцу следов, девушка бежала в предрассветном сумраке, и монашеская роба развевалась вокруг ее ног.

Тропа расширилась и вывела ее на поляну, посреди которой стояли обугленные останки чьего-то жилья. Все вокруг заросло ежевикой, потрескавшиеся камни покрыл ковер палых листьев, а с центрального столба – оставшегося стоять, словно мачта затонувшего на мелководье корабля, – свисали забытые фрагменты жизни бывших обитателей: оплавленная утварь, оленьи рога – на целебные порошки, пучки сушеного дикого чеснока, которые не тронул пожар. С темного неба посыпали крупные хлопья снега, и отголоски оборванной трагедией жизни зазвучали еще печальнее.

У Этайн закололо в боку. Она начала спотыкаться. Ей было не сбежать от погони; она не знала этой земли, и ее шансы на спасение таяли: в любой момент она могла наткнуться на скрытое от глаз укрепление. Но она была свободна – и умна: может быть, там, где не справилась Этайн, преуспеет юный ревнитель веры брат Эйдан.

Этайн обошла руины, глубоко дыша и пытаясь успокоиться. Снегопад усилился; снежинки приставали к коричневой шерстяной сутане, которую было не отличить по крою от облачения бенедиктинского монаха. Девушка подняла капюшон, скрывая под ним худое лицо, и спрятала ладони в широкие рукава. Шаг стал медленным и размеренным, будто она прогуливалась по своей родной обители.

Пройдя через возможный вход дома, Этайн подняла взгляд. Прорвавшийся вдруг сквозь тучи свет утреннего солнца озарил центральный столб и прибитую к нему перемычку, сотворив подобие священного распятия. Этайн остановилась. В ее сердце вспыхнула надежда. Девушка перекрестилась, опустилась коленями на поднявшийся в воздух снежный пух и начала молиться.

В этой позе и нашли ее даны.

Они вышли с охотничьей тропы на поляну и разошлись: старик повел за собой трех своих родичей в грубых домотканых рубахах коричневого и желтого цвета. Двое держали в руках топоры, а самый молодой, если судить по жиденькой светлой бороде, нес лук с широко натянутой тетивой. Они ждали, что след вора поведет их дальше, что он станет искать себе убежища. Но не думали, что найдут молившегося на листве монаха…

Молодые воины вопросительно переглянулись, а затем посмотрели на старика. Седобородый вытащил меч и положил его плашмя себе на плечо. Он сделал остальным знак не двигаться и медленно приблизился к коленопреклоненной фигуре.

– Эй, ты, – окликнул он. – Я видел, как ты убегаешь прочь от моей лодки. Ты богопротивный вор?

К чести Этайн, в ее голосе прозвучала уверенность праведника – того, чья христианская вера служит ему надежным доспехом. Она подняла взгляд, смахнула с ресниц налипшие снежинки.

– Я лишь бедный сын Христа, брат мой. Я заблудился в этой глуши и ищу путь в Роскилле.

– А я говорю, что ты лживый вор, – ответил дан. – Мои глаза еще меня не подводят, и я видел, как ты убегал с побережья. Бросив лодку, которую украл из моей деревни на том берегу. Я никому не позволю у меня красть! Не у Хрольфа, сына Асгримма!

Этайн кивнула.

– Ты видел меня, Хрольф, сын Асгримма. Но твоей лодки я не крал. Ее разбили?

– Нет.

Раздался шелест одежды – Этайн встала и оправила сутану.

– Тогда вместо того чтобы искать мести, добрый Хрольф, может быть, вознесем хвалу Всевышнему, что он благополучно вернул тебе твою лодку?

– Не верю я ему, – пробормотал другой дан. – Слишком ласковый, даже для монаха!

– Помолчи, Эгил. – Старик пожевал губу. Когда он открыл уже было рот, по поляне, погрузив ее в хаос, пролетел оглушительный крик. Кричал самый младший дан, юноша с луком. Его сородичи обернулись и увидели, как он роняет оружие и хватается за лезвие, вышедшее из его груди, будто нечестивый кровавый цветок. Клинок исчез, и дан закричал бы снова, но захлебнулся собственной кровью; его ноги подкосились, и стоявшая перед ним Этайн увидела за его спиной зловещую фигуру скрелинга.

– Гримнир! Нет!

Ее крик повис в морозном воздухе. Секунды текли, словно изысканная летаргия, – вся человеческая жизнь уместилась в нескольких лихорадочных ударах сердец. Юноша рухнул. Его щека еще не успела коснуться холодной земли, а Гримнир уже рванулся вперед.


Понеслось вниз блеснувшее лезвие топора. Но ему не суждено было достигнуть своей цели. Дерево наткнулось на плоть – Гримнир остановил удар, схватившись за древко и удержав занесенную руку дана. Когда мужчина всмотрелся в лицо убийцы своего сородича, его глаза ошарашено расширились, в них отразился страх, а через мгновение сакс Гримнира вспорол ему живот. Следующий удар пришелся на незащищенную подмышку. Гримнир вырвал топор из слабеющей хватки противника.

Хрольф, сын Асгримма, повернулся к Этайн; в его испещренном морщинами лице она увидела некое сходство с Ньялом: тот же момент узнавания, тот же ошеломленный взгляд, та же искра глубокой потомственной ненависти. Его седая борода встала дыбом, а натруженные руки вцепились в ткань сутаны.

– Что это за дьявольщина? Что за зло ты привел к моему порогу?

Их взгляды встретились. Она взмолилась – не о себе, а о нем.

– Прошу тебя… беги отсюда!

Из-за его плеча Этайн увидела, как Гримнир набросился на третьего дана, того, что звали Эгилом. Мужчина обуздал смятение и неверие: он воззвал к Всевышнему и кинулся в бой, метя Гримниру в голову. С громким лязгом скрестились рукоятки топоров. Эта неожиданная защита, пусть неуклюжая и несбалансированная, поразила дана своей силой. Воспользовавшись его секундным замешательством, Гримнир сделал выпад и змееподобным ударом проткнул Эгилу глотку.

Дан пошатнулся, упал и испустил дух, заливаясь кровью.

Хлопья снега, кружась, опускались на лица мертвецов. Грудь Гримнира тяжело вздымалась, от дыхания в ледяной утренний воздух поднимались клубы пара. Он отбросил топор. Когтистая ладонь сжалась на рукояти сакса. Гримнир метнул на Хрольфа, сына Асгримма, злой взгляд.

– Она сказала тебе бежать, жалкий богомолец.

Хрольф с ненавистью оскалился и отшвырнул от себя Этайн. Он вытащил из-под туники крестик из кованого серебра, рванул его с шеи и бросил к ногам девушки.

– Оставь себе свои молитвы, ведьма, – сказал он, медленно отступая.

Хрольф и Гримнир закружили по поляне, как два ощерившихся волка, бьющихся за территорию и власть.

– Я знаю, что ты за тварь, скрелинг!

– И ты все еще здесь, – прошипел Гримнир. – А ты упертый, старый дурень.

– Норны определили мою судьбу. Зачем мне бежать? Чтобы умереть с клинком в спине, как какой-то трус? – Хрольф сплюнул. – Слишком долго меня морочили лживыми обещаниями Белого Христа. Что мне толку от искупления? Я хочу, чтобы надо мной рыдали валькирии! Подаришь мне такую смерть?

Этайн увидела в бешеных красных глазах Гримнира невольное уважение. Он остановился.

– Так зови их.

– Один! – Хрольф, сын Асгримма, вскинул руку с мечом. – Посмотри вниз, Всеотец! Пошли сюда своих отважных дев, пусть они решат, кому из нас жить, а кому умереть! Я отдаю тебе свою жизнь, если такова твоя воля!

Порыв ветра сорвал с деревьев последние листья, закружил вихрем снег; где-то на севере глухо заворчал гром, а восточное небо все продолжало сиять золотым светом.

– Пошлет Сын человеческий ангелов Своих, – глядя на них, пробормотала Этайн слова Евангелия. – И пожнут они.

Гримнир дернул головой, будто услышав то, чего не дано было слышать смертным.

– Они идут, – сказал он сквозь зубы. – Идут за своей добычей.

И в этот момент волки схлестнулись. Потрясенная, Этайн наблюдала за ними; она думала, что голова Хрольфа скатится к ее ногам, но старик наносил Гримниру удар за ударом. Меч с лязгом опускался на сакс. Оба тяжело дышали. И кружили. Поворот – и выпад, удар – и прыжок. Словно танец двух искусных мастеров.

Но необычайная выносливость Гримнира должна была вскоре положить схватке конец. Дан тоже это понимал. Он поднырнул и вложил все свои слабеющие силы в широкий удар, которым можно было расщепить череп и быку; Гримнир уклонился – лишь на волосок – и с победным криком по рукоятку воткнул сакс меж ребер Хрольфа, сына Асгримма. Землю сотрясли звуки грозы, погас свет на востоке.

Мужчина закашлялся, и на губах его выступила красная пена. Он отвернулся от Гримнира и сделал несколько шагов к своим убитым сородичам, волоча за собой меч. Его рука намертво сжимала рукоять.

Хрольф поднял голову к мрачному небу… и расхохотался.

Этайн хотела кинуться к старику, облегчить его уход или вымолить прощение, но Гримнир отогнал ее взмахом руки. Он сам подхватил пошатнувшегося Хрольфа и медленно опустил его на землю.

– Я их вижу, – пробормотал Хрольф. Его борода стала мокрой от крови. – Валькирии… Они… П-перед ними воины с крестами… Мы еще увидимся, скрелинг.

– Да, дан. Мы еще сойдемся в битве при конце времен, – ответил Гримнир. С яростной гримасой он вонзил в сердце Хрольфа острие сакса и опять вынул его.

Гримнир вновь сел на корточки. Очистил запачканный кровью сакс полой туники Хрольфа и, поднявшись, убрал его в ножны.

Этайн наклонилась и подняла крестик, который отбросил дан. Посмотрела на него – и глаза застлала пелена слез. Она подумала о малыше, который выбежал прошлой ночью навстречу деду. Его отец и братья тоже умерли на этой поляне? Сколько женщин остались вдовами из-за этой лодки? Сколько детей осиротели? Этайн закрыла глаза и произнесла над серебряным крестиком молитву. По щекам потекли слезы.

– Они же хотели просто уйти, – произнесла она тихо.

Ее тюремщик только громко фыркнул.

– Ты погубил их зазря, – Этайн открыла глаза. Гримнир сидел у тел погибших. Сына Асгримма он не тронул, но с удовольствием покопался в вещах других убитых им людей, забрав пару витых браслетов из золота и меди, мешочек серебряных обрезков – их срезали с кубков или украшений и использовали вместо денег – и новый точильный камень. – Как и бедного Ньяла.

– Погубил? – расхохотался Гримнир, пряча находки. – Правда? Вы, грязные христоверы, все такие. Зовете смерть убийством, когда она вам не на руку. А когда удобно, говорите, что это воля вашего загнившего божка.

– И кому на руку была смерть этих людей?

– Мне, подкидыш. Я беру, что хочу, и плачу железом, – Гримнир хлопнул по рукояти сакса. – Если кто-то хочет свое добро обратно, им надо лишь сойтись со мной в цене. Тот человек, – он кивнул на старика, – это понимал. Поэтому пошел за тобой со сталью вместо речей. А ты… хорошо сыграла свою роль.

– Роль?