Стая воронов

Нали пискнул и спрятался в тени братьев.

– Каун чего-то хочет, – тихо зашипели они друг другу. – Чего тебе надо, сын Балегира? Он хочет золота? Но на что оно нам? Тогда меч, а? Закаленный в пламени дракона клинок великих кузнецов двергар? Или мы не сыны Наинна, а, родич? Так чего же он хочет? Чего хочет?

– Хочу ступить под сень Иггдрасиля, – ответил Гримнир. – Как и мой отец до меня. Хочу пройти Дорогой Ясеня!

Кажется, гномов – двергар, как они сами себя называли, – просьба Гримнира застала врасплох. Они сбились в круг и зашептались. Наконец вперед выступил Нотт.

– И куда же ты пойдешь, сородич? В Асгард тебе дороги нет – тебе как последнему из рода еще предстоит увидеть Суд Одина. Станешь искать ярлов и держателей колец в Йотунхейме, среди детей Ангрбоды, или избавишь Мидгард от своего гнета и спустишься в туманный Нифльхейм?

– Пф! Я не настолько глуп, чтобы уходить из Мидгарда и искушать этих шлюх Рока норн, – ответил Гримнир. – Ветви Иггдрасиля прорывают ткань мира во множестве мест. Начинайте ворожбу, сородичи, и откройте мне путь за море, к берегам английского Уэссекса.

Гномы опять зашептались. Взгляд Этайн метался с кошмарной троицы братьев к Гримниру и обратно. Иггдрасиль? Норны? Асгард? Язычники придумали эти легенды, эти сказки, чтобы объяснить для себя мир. Этим мифам было не сравниться с правдой Спасителя Христа. Слыша, как кто-то говорит о них так свободно, словно о чем-то реальном, Этайн чувствовала внутри странный трепет.

Наконец Нори, сильнейший из братьев, перебил остальных.

– Старые времена прошли, сородич. Сила Белого Христа растет, будто сорная трава в саду. Она иссушает жизнь Древних Путей и подтачивает корни самого Иггдрасиля. Мы можем исполнить твою просьбу, но все может пойти не так, как во времена твоих предков. И ты заплатишь цену. Цену крови, – Нори скосил глаза на Этайн и облизнулся.

Гримнир прищурился.

– Ты продешевил, бородач. На ее костях не хватит мяса и на одного тебя, что говорить об остальных. Да и зачем мне платить троим за работу, которую выполнит и один? – Гримнир, будто по волшебству, достал на свет пару вырезанных из кости игральных кубиков. – Кидайте жребий, негодяи. Победитель откроет проход и заберет награду. А делить ее или нет, уже не моя забота.

Глаза братьев загорелись жадностью, они стали коситься друг на друга. Нори усмехнулся.

– Мы принимаем твое пари, сородич.

Этайн попыталась высвободиться из пут.

– Мерзавец! Я думала… Я думала, тебе нужна моя помощь!

Гримнир не обратил на нее внимания. Он кинул кости гномам. В попытке добраться до них первым они принялись пинать друг друга, словно псы, дерущиеся за кусок мяса. Пока они кричали, толкались, пинались и ругались, Гримнир склонился, и, схватив Этайн за волосы, притянул к себе.

– Закрой рот и смотри, – прошипел он.

Вдруг из живого клубка выбрался, сжимая кости высоко над головой, Нори. Ликуя, будто одержал только что великую победу, он кое-как разнял братьев и торопливо огласил правила игры: для победы нужно было сделать три удачных броска из пяти.

Насмешливо фыркнув, так тихо, что даже Этайн едва расслышала, Гримнир сел на бревно и стал наблюдать за троицей. Первые три броска отняли у них час: Нори и Нотт спорили даже из-за ничтожных мелочей, от разрешенных поз до истинного смысла фразы «игровое поле»; горбатый Нали все их слова встречал гробовым молчанием и каждый раз выкидывал значение больше, чем его братья. И должен был бы выиграть… но тут Нори объявил два последних тура нечестными, потому что не мог встать ровно.

На четвертый раз Нотт дернул Нали за локоть, и одна из костей отлетела к самому краю озера. Старшие братья ринулись за ней, подскакивая, словно бородатые дети.

– Где упала, там сыграла, червяк! – крикнул Нори.

Опечаленный вырванной из рук победой, Нали поплелся за ними.

Однако когда он поравнялся с Гримниром, тот дернул его за руку ближе к себе. Этайн заметила, как блеснуло железо; Гримнир что-то передал карлику и многозначительно ему подмигнул. Нали моргнул, бросил взгляд на негодяев-братьев и безуспешно попытался спрятать довольную щербатую улыбку.

И вот пришло время бросить кости в последний, пятый раз. Скрюченный коротышка Нали вышел победителем, но тут вперед выступил Нори. Подхалим Нотт юркнул в тень брата, бубня льстивые слова и облизывая потрескавшиеся губы в надежде, что ему перепадут кусочек мяса и капелька крови. Насупившийся Нали встал позади них, скривившись от лютой ярости.

– Я заберу награду, сородич, – сказал Нори со злорадной усмешкой, исказившей его черты. Он шагнул к Этайн.

И в это же мгновение Нали, глухо вскрикнув, нанес удар.

Горбатый карлик отпихнул плечом Нотта, переданный Гримниром нож блеснул в свете костра и по рукоять погрузился в шею гнома. Нори запнулся, закричал от боли, но его крик обратился влажным бульканьем: из раны хлынула черная, вонючая кровь. На его лице застыло неверие. Еще шаг – и он рухнул навзничь, мертвее самого Иуды.

На миг все замерли; повисла оглушительная тишина, которую нарушал лишь треск поленьев в костре. И вдруг из груди Нали вырвалось тоненькое хихиканье. Коротышка запрыгал, заплясал. Когда он закружился, кудахча и припевая, настало время ударить Нотту. Зарычав, будто дикий зверь, средний брат вскочил с земли и сжал на глотке Нали длинные пальцы. Кудахтанье Нали перешло в хрип; Нотт повалил его наземь, и они принялись кататься по земле, молотя, кусая и пиная друг друга. Гримнир и Этайн смотрели, как Нотт когтистыми руками вырывает клочья кожи из шеи Нали, а горбатый карлик, в свою очередь, пытается выдавить брату глаза.

– Только полюбуйся на благородных и могущественных сынов Наинна, – произнес Гримнир. Нотт придавил брата к окровавленному трупу Нори, и Нали, выпучив глаза, безмолвно молил Гримнира о помощи. – Переубивали друг друга за кости и посуленный кусок мяса.

Он сплюнул. Потом поднялся с бревна и подошел к дерущимся гномам. Никто не успел и глазом моргнуть, как он схватил Нотта за волосы, оттянул его назад так, что чуть не сломал ему спину, потом быстрым слитным движением достал сакс и перерезал гному горло. Из широкой раны хлынула фонтаном зловонная черная кровь; она окатила Нали с ног до головы, и тот закашлялся, пытаясь отпихнуть от себя умершего брата.

И даже теперь гном все равно желал получить награду. Он перевернулся на живот и резво пополз к Этайн, в его мертвых глазах зажглись недобрые огоньки голода и похоти. Вонючая кровь брата все еще текла по его лицу, и Нали слизывал ее с губ, двигаясь проворно, словно чудовищный краб. Этайн отшатнулась и попыталась поджать ноги. От одной мысли о грязном прикосновении Нали ее передернуло.

Гримнир схватил его в дюйме от девушки. Он опустил ногу на горбатую спину гнома, прижав карлика к земле и с шумом выдавив из его легких последние остатки воздуха.

– Ты обязан мне жизнью, бородач, – сказал Гримнир. – Открывай проход.

Нали забился, пытаясь вдохнуть.

– Н-но ты сдержишь слово?

– Нет никакого слова. Ты обязан мне жизнью. Открывай, горбун несчастный, или я продырявлю тебе брюхо! – нагнувшись, Гримнир ухватил Нали за волосы и поднял его в воздух. Он махнул Этайн. Девушка поднялась на дрожащие ноги. – Поворачивайся, – Гримнир рассек ее путы одним ударом сакса и, уверенный, что она последует за ним, потащил гнома к проходу в древесном частоколе.

На секунду Этайн замешкалась, глядя ему в спину, но потом подхватила его сумку и поспешила вслед.


– Так ты… ты не собирался меня им отдавать, да?

– С чего бы мне? – Гримнир остановился, чтобы она догнала его. Нали корчился в его руке. – Раскрой глаза, маленькая тупица. Три на одного? А вот теперь расклад мне больше нравится, – и он потряс горбатым гномом, словно мешком. – Так оно, сородич?

– Лжец! – взвизгнул Нали. – Чтоб тебя Имир ослепил!

– А разве я говорил, какую награду обещаю, бородач?

– А они думали… – начала Этайн.

– Дураки вечно додумывают, – Гримнир отпустил Нали и толкнул его к проходу меж деревьев; горбатый гном медленно пошел вперед, хныча себе в бороду и потирая раненое горло. Он шагнул через деревянную арку.

Над головой Этайн встала стена витых стволов. Необычайно древняя крепость из искривленных деревьев и переплетенных ветвей. Стройные березы обнимали гигантские тисы, появившиеся на свет еще при Христе дубы успели пустить множество побегов, и те проросли меж ветвями боярышника и бука. А по краям, словно стражи, сдерживающие напирающую толпу, высились бесчисленные ясени, от нежных деревец до седых старцев с посеревшей корой, которые видели, должно быть, самый рассвет мира. Этайн замерла у врат, дрожа от самой мысли о том, что может за ними скрываться. И впрямь Иггдрасиль, Мировое древо из мифов? Или ее ждет лишь языческий морок, игра теней, которые не осветило еще Слово Божье?

– Давай, – толкнул ее под арку Гримнир. Девушка ахнула. Однако тяжесть мрачных опасений, теснившихся в груди, не заслонила от нее изысканную красоту разросшегося под оградой древ сада. Словно собор, словно языческая святыня из живого дерева. Из выкованных гномами светильников, будто от небывалых тварей из меди и бронзы, струилось белое, золотое, красное сияние. Оно освещало и замысловатый узор на полу – лабиринт переплетенных корней, то и дело норовивших подставить подножку. В сердце сада высился первозданный ясень.

– Иггдрасиль, – прошептал Гримнир.

Этайн закашлялась. Воздух здесь был напитан тяжелым ароматом древних растений, влажной земли и опавших листьев. Девушка различала вдалеке завывание ветра, шелест крыльев и еле слышное стрекотание белки.

Они пошли следом за Нали. Гном приблизился к древу с большим почтением, словно жрец к своему богу; на волчьем лице Гримнира заиграло почти детское изумление, однако холодный расчетливый огонь в глазах не померк, и он стал похож на купца, который подсчитывает выгоду, даже любуясь своим золотом. Этайн же подходила к узловатому скрюченному исполину с недобрым предчувствием.

Перед ясенем, увитая его живыми корнями, стояла каменная чаша, полная мерцающих угольев. Под тяжестью времен от ствола осталась лишь оболочка, и внутрь вела арка из грубо обтесанных камней. Каждый камень обвивала дорожка вырезанных на нем рун. Тьма под аркой была столь беспросветна и глуха, что показалась Этайн игрой света; но девушка никак не могла объяснить пробирающее до костей дуновение ветра, доносившееся с другой стороны.

И вдруг угрюмый гном повел себя очень странно: он протянул руку к чаше с угольями, и в тот же миг вокруг его пальцев собрались и завились голубоватые огоньки. Этайн смотрела на них с ужасом. Гном творил не обычное ведовство, а древнюю магию, старую, как сами камни и лес; она была во власти Дьявола, даже просто наблюдать за ней – значило обречь себя на вечные муки. Этайн не думая перекрестилась…

Нали дернулся, как от удара, колдовское пламя дрогнуло.

– Ай! Чтоб тебя, нитс! Здесь нет места твоему Белому Христу! Отсеки ей руки и вырви язык, сородич, а не то еще накличет на наши головы гнев великих асов! – гном затрясся и сжал пальцами виски.

Рука Гримнира сжалась у нее на загривке.

– Оставь свои штучки, проклятая христоверка! – рыкнул он. – И чтоб больше никаких крестов в воздухе.

Этайн промолчала, хоть и задумалась про себя, что будет, если она начертит распятие и громко помолится Богу. Нали быстро взял себя в руки. Встряхнулся, словно пытаясь избавиться от дурного воспоминания. На его пальцах вновь разгорелось пламя. Горбатый гном пристально посмотрел на дно чаши и поспешно начал свою хриплую песнь.

Этайн не разбирала гортанных повторяющихся слов; но ритм необъяснимо напоминал стук сердца, словно Нали пытался пробудить кого-то от долгого сна. Вновь дохнуло холодом, зловещие синие огоньки затанцевали, задрожали. Под землей что-то шевельнулось, побежало вверх по корням и стволу, затряслись и затрещали над их головами ветви.

Голос Нали превратился в низкий рык:

Содрогнулся Иггдрасиль,

Древний ясень.

С громким скрипом

Пробудился великан.





Гном кивнул Гримниру. Не разжимая хватки на шее Этайн, тот потащил девушку за собой и встал перед каменной аркой, покрывшейся инеем. Перед ними извивалась и шла волнами, словно живая, кромешная тьма. Послышались звуки, отдаленные, призрачные: скрежет стали, сонм голосов, музыка, грубый смех, предсмертные вопли, вой, дикий рев и треск раздираемой плоти, – сквозь корни Иггдрасиля звучали отголоски всех Девяти миров. Этайн прижала к лицу кулаки и укусила себя за палец, чтобы не взмолиться Всевышнему о защите.

Рядом с ней застыл Гримнир; Нали вдруг оборвал свою песнь, и от наступившей тишины у скрелинга встали дыбом волосы на загривке. Он обернулся…

Внезапно и он, и Этайн покачнулись – гном толкнул Гримнира в спину. Длинные пальцы потянулись к девушке, пытаясь вырвать ее из хватки скрелинга. Она на мгновение встретилась с Нали взглядом: черные глаза гнома блестели похотью и желанием отомстить; Этайн закричала. Гримнир с руганью прижал ее к себе, защищая. Свободной рукой он вцепился Нали в бороду, чтобы свалить его на землю. И тут эхо их борьбы резко оборвалось: все трое провалились в арку и исчезли в сердце Иггдрасиля.





Глава 13




Этайн падала в темноту. Ее нутро пробирал лютый холод, в ушах громыхал лязг мечей, отдавался эхом оглушительный предсмертный вопль. Она открыла глаза и…

…С зеленоватого неба бьет зловещий свет, и невозможно не щуриться. Горизонт затянуло зловещими тучами, молнии сверкают каленым железом, барабанами вторит им гром, созывая на поле брани воронов. Перед ней все выше восстает из земли пирамида. И не из камня земного она, а из человеческой кости – целая пирамида черепов. На девушку смотрят пустые глазницы, насмешливо скрежещут на ветру пожелтевшие зубы, щерятся беззвучно лишенные языков пасти. Они все погибли в Эксетере. Погибли из-за нее.

Погибли, потому что она открыла данам ворота.

Старый дурак Годвин спал без задних ног. Мерзкий свин уже излился в нее этим вечером: даже яростные крики данов у городских ворот не могли смирить его аппетит. Было несложно выскользнуть из его мерзкой постели; и девушка покинула дом старого дурака, будто призрак. Никто не смотрел на нее – она была никем, даже не шлюхой, а всего лишь какой-то сиротой из Гластонбери, которую Годвин купил для ночных утех, – так что вскоре она уже прокралась в сердце города. Миновала укрепленные главные ворота, у которых горстка лучников сдерживала бандитов Рыжего Ньяла, пуская стрелы в их щиты и кольчуги. Сквозь ночную тень поспешила вдоль стены и вскоре оказалась у небольших всеми забытых задних ворот. Стороживший их старик Херевард спал так же сладко, как и ее паршивый муженек. Он продолжал храпеть и тогда, когда она отодвинула засов; причмокнул губами, видя во сне вино и девок, когда она забрала его светильник и подала сигнал захватчикам; Хереверд все еще улыбался, когда один из данов перерезал ему глотку. Когда над обреченным Эксетером раздались первые крики, девушка пошла к драккарам…