Стеклянные дома

Однако ничего этого не произошло, и Арман Гамаш совершил клятвопреступление в адской бездне зала суда.

Глядя на Жана Ги, Гамаш понял, что попал в цель. Он не хотел этого, надеялся, что ошибается. Но теперь увидел перед собой еще одну жертву, еще одно искалеченное тело.

Погибло уважение, которое питал к нему Жан Ги… Не худший из трупов, да, но отрицать боль, которую чувствовал сейчас Гамаш, было невозможно. В глазах Жана Ги он пал. Как и многие другие офицеры Квебекской полиции, которые присягали закону, но нарушили его.

Тот факт, что другие делали это ради денег, а Гамаш – чтобы поставить на колени наркоторговлю, в сущности, не имел значения. Гамаш доказал, что ничем не отличается от других.

Порча начинается с малого и часто бывает оправданна. Белая ложь. Малое нарушение закона для большего блага. А потом порча, как вирус, начинает распространяться.

– Мне не хочется говорить тебе об этом, Жан Ги, но я пересек черту в первый раз, когда отдал приказ отступить и не производить аресты. Мне платят деньги за то, чтобы я охранял закон. Я присягал делать это, мне доверили эту обязанность. Но я избрал другой путь. Сегодня в суде я просто подтвердил свое прегрешение.

– Судья Корриво знает? Она поэтому вызывала вас к себе?

– Она подозревает. Спросила, на свободе ли еще настоящий убийца.

– И вы ответили?

– Я заверил ее, что обвиняемое лицо и есть настоящий убийца, но вряд ли она поверила. Она взяла время до завтрашнего утра, чтобы подумать и решить, как поступить с месье Залмановицом и со мной.

– Однако она вас отпустила, – сказал Бовуар, сразу ухватив главное.

Нахмурив брови, он размышлял над словами шефа, ощущая тяжесть в груди. Внезапно его осенило.

– Если вы пересекли эту черту, когда издали приказ, то я пересек ее, когда подчинился.

Гамаш, разумеется, понимал, что так оно и есть, но предпочел промолчать. Ночь впереди была долгая, трудная, не стоило нагружать Жана Ги лишними заботами.

Однако его зять пришел к собственному заключению. И случилось нечто неожиданное. Бовуар не согнулся еще больше под тяжестью этой мысли, напротив, ему явно стало легче.

– Значит, я виноват в той же мере, – сказал Жан Ги, и беспокойство исчезло с его лица, уступив место облегчению.

И Арман понял: проблема состояла не столько в том, что он пал в глазах Бовуара, а в образовавшейся между ними пропасти. Теперь они, по крайней мере, были вместе. В сортире. На два очка.

– Мы оба в говне по шею, – сказал Жан Ги, чуть ли не сияя от радости.

– Вот посюда. – Гамаш поднял руку выше головы и пошел в ванную причесаться. Потом он вернулся, завязал галстук. – Все готово?

– Oui. Изабель еще не звонила, но нам уже пора. Остальные собирают все необходимое. Я принес ваш бронежилет.

– Merci. – Гамаш подошел к столу, отпер еще один ящик, достал кобуру с пистолетом, закрепил на поясе, надел пиджак. Помятый, но хотя бы сухой.

Фургон с группой захвата поедет отдельно, а когда опустится темнота, агенты займут определенные им места.

И станут ждать.

Гамаш подумал, не убрать ли ему тетрадь и салфетку в ящик, не запереть ли замок, но потом понял, что это не имеет значения. Если что-то случится, если все пойдет насмарку, тетрадь поможет следователям если не разделить его позицию, то хотя бы понять произошедшее.

Они прошли по длинному коридору к лифтам. Пистолет на боку старшего суперинтенданта доставлял ему неудобство, как что-то чуждое, постороннее. Гамаш ненавидел оружие, единственное назначение которого состояло в том, чтобы убивать людей. А он видел достаточно смертей, много оборвавшихся жизней.

– Я должен был остаться с вами в зале суда, – сказал Жан Ги, нажимая кнопку «Вниз». Потом он посмотрел на Гамаша. – Мы в порядке?

– Мы всегда были в порядке, Жан Ги.

Лифт остановился, и они вошли в кабину. Вдвоем.

– Я тебе рассказывал о своем первом боевом столкновении?

– Что-то не припомню. Вы написали об этом стихотворение?

– Эпическую поэму, – сказал Гамаш, прочищая горло. Потом улыбнулся. – Non. Все гораздо прозаичнее. Я был агентом, и не совсем чтобы желторотым. Прослужил в Квебекской полиции года два. Мы брали уличную банду. Хорошо вооруженную. Провели полномасштабную осаду их бункера.

Он говорил, сцепив руки за спиной, и смотрел на сменяющиеся номера этажей на табло.

– Я вырубился.

– Pardon?

– Как только прогремели первые выстрелы. Очнулся оттого, что санитар бил меня по щекам.

– Pardon? – повторил Бовуар и уставился на Гамаша, который продолжал считать этажи.

– Я списал это на тепловой удар. Тяжелое снаряжение, ожидание, жаркое солнце. Но дело было совсем в другом. В страхе. Я был так испуган, что потерял сознание. – Он помолчал. – Хотя «вырубился» звучит немного лучше.


Он повернулся к Жану Ги, который смотрел на него, не веря своим ушам.

– Только Рейн-Мари знает эту историю. Знает правду.

Жан Ги продолжал смотреть на шефа с открытым ртом.

– Этот случай заставил меня пристальнее приглядеться к себе, – сказал Гамаш. – Готов ли я к службе, или же мои страхи всегда будут брать надо мной верх, ставя под угрозу жизнь моих товарищей. Но мне нравилась работа, и я верил в нее. И я понял, что могу не бояться и делать то, что необходимо. И так я стал работать над собой.

– Страх прошел?

– Думаю, ты знаешь ответ.

И Жан Ги действительно знал.

Страх никогда не уходил полностью. Даже у старшего суперинтенданта.

Кабинка опустилась на нижний этаж, и Бовуар вспомнил предсказания в тетради и салфетку, так аккуратно положенную сверху.

Название ресторана было напечатано веселенькими красными буквами наверху.

«Sans Souci». «Без забот».

А ниже черным фломастером: «Сжечь наши корабли».

Он вышел из кабины следом за Гамашем.

Дело было не в том, что страх пропал. А в том, что прибавилось мужества.





Глава тридцатая




В помещении бистро в Трех Соснах Изабель Лакост было прохладнее и спокойнее, чем в удушающей жаре на террасе, где клиенты расслаблялись, попивая лимонад и пиво.

Она сняла солнцезащитные очки и подождала, когда привыкнут глаза. Находиться внутри для нее было предпочтительнее по целому ряду причин.

– Мне бы чего-нибудь с градусами, – сказала Изабель, направляясь через бистро к деревянной стойке бара, за которой стоял Оливье. – Пожалуй, джин с тоником. О, и сделайте двойной. Я не на работе.

– Долгий день? – спросил Оливье, наливая джин «Танкерей» на кубики льда.

Изабель подошла к бару и кивнула, сняла крышку с одной из вазочек и взяла лакричную трубочку. Сначала откусила красные засахаренные угольки, как ее научили делать ее дети, наученные месье Гамашем.

– Как продвигается суд? – спросил он.

– Comme ci, comme ça.[46]

Оливье покачал головой, отрезая дольку лимона. Запах свежести моментально ударил им в ноздри.

– Как это грустно, – сказал он, показывая фруктовым ножом в сторону церкви. – Но по крайней мере, для Кэти правосудие восторжествует.

Изабель повернулась и посмотрела в окно, минуя взглядом клиентов на раскаленной, как сковорода, террасе, попивающих охлажденные напитки. Глядя мимо детей, играющих на зеленом деревенском лугу, бегающих вокруг трех огромных сосен, словно те участвуют в их игре. Мимо коттеджей, облицованных плитняком или обшитых вагонкой, с их многолетними клумбами голубоватых дельфиниумов, старых садовых роз, мальвы и лаванды. И садов, посаженных прапрадедами и заботливо ухоженных.

Взгляд Лакост прошелся по старой деревне и остановился на расположенной на холме небольшой белой церкви. Свидетельнице убийства Кэти Эванс и много еще чего.

Всего, что шло к развязке этим вечером.

Правосудие, подумала она. Несколько месяцев назад она точно знала смысл этого слова. Теперь сомневалась.

– Кто они? – спросила она Оливье.

Два человека тихо сидели за столиком у камина, наслаждаясь едой. Антон разговаривал с ними, возможно, описывал приготовленное им блюдо.

Они посмотрели на нее, и она улыбнулась и подняла бокал, приветствуя Антона, который помахал ей в ответ.

– Не знаю, – ответил Оливье. – Проездом, наверное. В гостиницу они не просились. К тому же вы знаете Габри – одной партии гостей более чем достаточно.

– То есть в гостинице уже кто-то есть? – спросила Изабель, вдыхая освежающий запах тоника, джина и лимона.

– Oui. Леа и Матео приехали.