Стеклянные дома

Обе признали, да, им известно про маленькую комнату. Рут сказала об этом Мирне, а Мирна, поразмыслив, вспомнила, что говорила об этом Леа. Но о двери, насколько он смог это установить осторожными косвенными вопросами, ни одна из них, казалось, не знала.

– Она не призналась в убийстве Кэти Эванс, – сказал Гамаш. – Ее признания касались кобрадора. Однако нас продолжала беспокоить бита. Я понимал, что единственная цель возвращения биты на место после убийства мадам Эванс состояла в том, чтобы указать на убийцу. Но конечно, не на настоящего.

– Она хотела, чтобы в убийстве обвинили Антона Баучера, – догадался Залмановиц.

– Oui. Таков с самого начала и был план Жаклин. Все опять очень просто. Убить Кэти и свалить вину на Антона. Эти два человека, как считала она, виновны в гибели ее брата. Совесть должна была взыскать не один долг. Эдуард прыгнул вниз, когда потерял разум от наркотиков, проданных ему Антоном. Но причиной его нервного срыва стал разрыв с Кэти. Кэти разбила его сердце, а наркотики затмили разум. Он, судя по всем дошедшим до нас сведениям, был чувствительным молодым человеком, чья любовь оказалась слишком сильна. Кэти Эванс не отвечала Эдуарду взаимностью, вот в чем состояла вина этой мягкой, доброй женщины.

– Эдуард всем делился с сестрой, – сказал Бовуар. – Он пребывал в ярости. Говорил о Кэти как о жестокой. Бессердечной. Он, конечно, не имел этого в виду. Он сошел с ума от ревности, а наркотик лишил его способности мыслить. Я знаю, на что способны два эти чувства. Как они настраивают человека против тех, кто заботится о нем больше других.

– И вот, вбив эти черные мысли в голову сестры, он покончил с собой, – сказал Гамаш. – И Жаклин с тех пор возненавидела Кэти. Ни Кэти, ни наркодилер не заплатили за смерть ее брата. И она поклялась отомстить.

Барри Залмановиц кивал. Если другие не могли понять эту манию, то он столкнулся с подобной бедой лицом к лицу. Если бы его дочь умерла, он бы всю жизнь посвятил свершению правосудия. Какую бы форму оно ни приняло.





* * *


Премьер-министр Квебека выслушал объяснения без комментариев, без вопросов.

Потом обратился к судье Корриво:

– И что из этого вы знали?

Время пришло. Взяться за руки с Гамашем и пересечь мост у Сельмы.[54]

Стоять перед домом и не впускать тех, кто будет депортировать, вешать, избивать и куражиться.

Стук в дверь. Евреи на чердаке.

Пришел ее черед, ее час. Дать бой.

– Я ничего не знала, – услышала она свой голос.

Рядом с ней в кабинете премьера молча сидел Гамаш.

– Значит, инициатива целиком принадлежала вам, Арман? – спросил премьер.

– Oui.

– Но ваши люди пошли на это. Главный прокурор согласился.

– Да.

Гамаш знал: не имеет смысла говорить, что они просто выполняли приказ. Это не защита и не должно быть защитой.

– Вы знаете, как я должен поступить, – сказал премьер. – Нарушение закона, клятвопреступление, пересечение границы и убийство гражданина другой страны, пусть этот человек и заслуживал смерти… Все это не может остаться без последствий.

– Я понимаю.

– Вы, конечно, будете…

– Я знала, – перебила его Морин Корриво. Она посмотрела на Гамаша. – Простите меня, я должна была признаться раньше.

– Я понимаю, – сказал он. А потом добавил вполголоса: – Вы не одна.

– Объяснитесь, – сказал премьер-министр.

– Я не знала конкретики, но понимала: в процессе что-то происходит. Что-то необычное. Я заподозрила клятвопреступление и вызвала месье Гамаша и Залмановица в свой кабинет. Они признались. Этого было достаточно для их ареста. И уж по крайней мере, для задержания. Но я их отпустила.

– Почему?

– Я понимала: для их действий есть весьма веские основания. И если они готовы были поставить на карту так много, мне показалось, что это тот минимум, который могу сделать и я.

Премьер кивнул:

– Спасибо вам за ваши слова. Если бы вы задержали месье Гамаша, операция провалилась бы, а картель во всех смыслах победил.

– Да, я знаю.

Он обратился к Гамашу:


– Вы будете освобождены от исполнения обязанностей. Временно отстранены до проведения расследования. Ваш заместитель, инспектор Жан Ги Бовуар также отстраняется. Насколько я понимаю, вы оба были организаторами?

– Да.

– Суперинтендант Мадлен Туссен будет назначена временно исполняющим обязанности главы Квебекской полиции. Она определенно была вовлечена, и ее соучастие тоже будет расследовано, но кто-то должен руководить полицией, а благодаря вам, Арман, все старшие офицеры скомпрометированы. Поэтому я могу назначить либо Туссен, либо привратника.

– А старший инспектор Лакост? – спросил Гамаш.

– Она останется главой отдела по расследованию убийств.

Арман благодарно кивнул. За Лакост он готов был побороться, но с облегчением узнал, что в этом нет нужды.

– А я? – спросила судья Корриво.

– Вы – судья, – сказал премьер. – Что, по-вашему, мне следует сделать?

Морин Корриво, казалось, задумалась на секунду, потом сказала:

– Ничего.

Премьер поднял обе руки:

– Мне это кажется разумным. Воистину ничего.

– Pardon? – спросила Корриво. Она шутила, говоря «ничего».

– Я вчера говорил с председателем Верховного суда и объяснил ему, что, по моему мнению, могло случиться. И хотя формально ваши действия не отвечают закону, вы действовали в интересах провинции. Народа. Вы вынесли правильное суждение.

Премьер-министр Квебека встал и протянул руку.

Судья Корриво тоже встала. Они обменялись рукопожатием.

– Merci, – сказал он.

Потом повернулся к Гамашу, который тоже поднялся:

– Мне жаль, мой дорогой друг, что вас должно постигнуть наказание. Мы должны были бы наградить вас медалью…

Гамаш поежился, услышав такое предложение.

– …но я не могу, – продолжил премьер. – Я могу только обещать вам и инспектору Бовуару справедливое расследование.

Он проводил Корриво и Гамаша до дверей, закрыл двери и закрыл глаза. И снова увидел прелестное бистро в деревне и добродушного человека с ножом.





Глава тридцать пятая




– Ну, – произнесла Клара. – Что скажете?

Из-за перестрелки в Трех Соснах она отменила персональную выставку. Вернисаж должен был состояться в этот самый день в Музее изящных искусств в Монреале, но вместо этого она вывесила свои последние работы в бистро.

– Они удачно закрывают пробоины, – сказал Габри.

Лучше о картинах и сказать было нельзя. Они не могли скрыть от глаз все громадные оспины в штукатурке стены, но самые ужасные были теперь спрятаны за этими странными портретами.

Габри не был абсолютно убежден, что с портретами в бистро стало лучше.

Мусор убрали, битое стекло, щепки, расколотую мебель выбросили на свалку.

Раны заживали. Оливье стоял рядом, его забинтованная рука покоилась в поддерживающей повязке.

Страховщики приходили и уходили. И так несколько раз. Они не могли поверить заявлению, в котором утверждалось, что ущерб нанесен огнем из стрелкового автоматического оружия. Пока не увидели всё своими глазами. И все равно не могли поверить.

Но сомнений не было. Отверстия в стенах. Старое эркерное окно, разбитое вдребезги, самодельная замена вставлена местным мастером.

Помогать приходили люди из соседних деревень. И теперь, если не всматриваться уж очень придирчиво, то бистро выглядело почти как раньше.

Рут стояла перед портретом Жана Ги.