Тайная жизнь писателей

– Это моя личная проблема, – ответил он, пряча мой роман обратно в портфельчик и звонко защелкивая замок.

Я понял, что мастер-класс по литературе окончен и что дальше речь пойдет о другом.





4


– Так ты согласен мне помочь или нет, черт возьми?

Фаулз грозно, не мигая, уставился на меня.

– Чего вы от меня хотите? Что мне сделать?

– Перво-наперво наведи справки об одной женщине.

– О ком?

– Она журналистка из Швейцарии, сейчас находится на острове. Ее имя Матильда Моннэ.

– Я знаю, о ком вы! – вскричал я. – Только я не знал, что она журналистка. В эту субботу она пришла к нам в книжный магазин и купила все ваши книги.

От этого сообщения Фаулз окаменел.

– Что еще вы хотите о ней знать?

– Все, что ты сумеешь добыть: что ей здесь понадобилось, чем она занимается весь день, с кем встречается, какие вопросы задает людям.

– Думаете, она задумала написать о вас статью?

Этот мой вопрос Фаулз тоже пропустил мимо ушей.

– Еще я хочу, чтобы ты отправился туда, где она живет, проник в ее комнату…

– Что мне с ней сделать?

– Ничего, болван! Залезешь туда, когда она будет отсутствовать.

– Это незаконно…

– Хочешь поступать только по закону – не бывать тебе хорошим романистом. И художником не бывать. История искусства – это история нарушения всех правил.

– Это игра словами, Натан.

– Писателю без нее никуда.

– Я думал, вы уже не писатель.

– Тот, кто побыл писателем хотя бы день, никогда не перестанет им быть.

– Слабоватая цитатка для пулитцеровского лауреата, не так ли?

– Помолчал бы.

– Ну, и что мне искать у нее в комнате?

– Точно не знаю. Фотографии, статьи, флешки какие-нибудь…

Он подлил себе кофе и, кривясь, отхлебнул.

– Потом залезь в Интернет. Найдешь все, что сумеешь, о Матильде, а дальше…

Я уже навис над своим телефоном, чтобы приступить к поискам, но Фаулз меня остановил:

– Сначала послушай. И не теряй зря время: здесь нет ни вайфая, ни мобильной связи.

Я отложил телефон, как ученик, пойманный со шпаргалкой.

– Еще я хочу, чтобы ты нашел информацию о двух людях: Аполлин Шапюи и…

Я перебил его, вытаращив глаза:


– Ее же убили!

Фаулз заморгал.

– Что ты несешь?

По выражению лица писателя я понял, что полное одиночество, на которое он себя обрек, до сих пор ограждало его от потрясшей Бомон драмы и ее обстоятельств. Пришлось выложить ему все, что я знал: рассказать об убийстве Аполлин, ее замороженном трупе, криминальном прошлом с Каримом Амрани, блокаде острова.

По мере моего рассказа он, судя по взгляду и выражению лица, приходил во все большее изумление. Встретил он меня просто в волнении, теперь же впал в полное смятение, в прямо-таки осязаемый ужас.

Когда я закончил говорить, Фаулз выглядел так, словно принял изрядную дозу спиртного. Ему пришлось бороться с собой, чтобы вернуться в более-менее нормальное состояние. После этого он, поколебавшись, тоже поделился со мной тем, что услышал накануне от Матильды Моннэ. Так я узнал о невероятном маршруте, проделанном фотокамерой, потерянной в океане Аполлин и Каримом. Сначала я мало что понял. Нагромождение фактов мешало их связать. У меня было к Фаулзу много вопросов, но он не дал мне их задать. Закончив свой рассказ, он схватил меня за руку и буквально вывел за порог.

– Обыщи комнату Матильды. Живо!

– Сразу не получится, мне пора на работу, в магазин.

– Что-нибудь придумай! – крикнул он. – Я жду от тебя новостей!

И он с силой хлопнул у меня за спиной дверью. Я понял, что дело нешуточное и что в моих интересах выполнить требование Фаулза.





7

Солнце в зените




Hic Sunt Dragones[8]





1


Юго-западная оконечность острова

Матильда Моннэ захлопнула дверцу пикапа, запустила мотор и развернулась на гравии во дворе. Снаружи домик, где снимала комнату журналистка, походил на английский коттедж: фахверковые стены, крытая соломой крыша, выложенный фальшивым мрамором фасад, весь заросший шиповником. Сзади находился неухоженный сад, протянувшийся до старого моста с двумя пролетами, выводившего на полуостров Сен-Софи.

Я бывал на южном берегу всего два раза. В первый раз я любовался вблизи монастырем, где жили монахини-бенедиктинки, во второй оказался здесь вместе с местным полицейским Анджело Агостини в тот день, когда близ Тристана-бич нашли труп Аполлин. Когда я приплыл на остров, Одибер объяснил, что эту часть Бомона с давних времен облюбовала англоязычная публика. Вот и Матильда поселилась у пожилой ирландки. Дом с невесть каких времен принадлежал Колин Данбар, раньше работавшей архитектором, а теперь по необходимости сдававшей комнату на втором этаже и кормившей постояльцев завтраком.

Чтобы попасть сюда, я пренебрег велосипедом – возвращаясь от Фаулза, я проколол колесо – и арендовал на площади, перед магазином Эда, электроскутер, который спрятал сейчас в канаве. Чтобы Одибер меня отпустил, с ним пришлось поторговаться; патрон мрачнел на глазах, как будто влачил на своих плечах все невзгоды мира.

Дожидаясь, пока исчезнут все помехи, я спустился на прибрежные камни в том месте, где они не слишком круто обрывались в море. С моего наблюдательного пункта открывался захватывающе красивый вид на этот дикий уголок природы, при этом коттедж был виден как на ладони. Минут двадцать назад дом покинула старуха Дамбар: за ней заехала на машине дочь, чтобы отвезти за покупками. Потом их примеру последовала Матильда: ее пикап устремился в западном направлении и быстро исчез из виду, благо дорога в ту сторону была прямой, как стрела. Я подождал еще немного, покинул свое укрытие, вскарабкался по камням наверх и заспешил к коттеджу.

Быстро оглядевшись, я успокоился. Другого жилья по соседству не было, до монастыря было метров сто, а то и больше. Присмотревшись, я различил фигурки трех монахинь, возившихся в огороде; зайдя за дом, я стал для них невидим.

Честно говоря, мне не слишком улыбалась идея нарушить закон. Всю жизнь я оставался добровольным узником «синдрома хорошего ученика». Я был единственным сыном своих родителей, представителей среднего класса, кое-как сводивших концы с концами. Родители всегда много вкладывали – времени, энергии, денег, хотя их у них было кот наплакал, – чтобы я выучился и стал «приличным человеком». С ранних лет я привык не огорчать их и не совершать глупостей. Бойскаут стал моей второй натурой. Мои детство, отрочество, юность прошли очень спокойно. Разве что я выкурил в четырнадцать лет две-три сигаретки на школьном дворе, проехал разок-другой на красный свет на скутере, посматривал по Canal+ порнушку, врезал в сердцах толкнувшему меня игроку в футбольном матче – вот, собственно, и все.

Та же тишь-благодать продолжилась в студенчестве. Мою совесть отягощали два неприглядных эпизода: похищение у сокурсника по коммерческому училищу перьевой ручки из акации и «Плеяды» Жоржа Сименона из книжного магазина L’OEil Ecoute на бульваре Монпарнас. Книжный магазин с тех пор закрыли, и каждый раз, проезжая мимо этого места – теперь там торгуют шмотками, – я мучаюсь вопросом, не сыграл ли мой проступок роковой роли в крахе прежнего бизнеса.

Если перейти к серьезным вещам, то я ни разу в жизни не курил марихуаны и вообще не прикасался ни к каким наркотикам – а если бы захотел, то не знал бы, где их раздобыть. Я не был гулякой, спал не менее восьми часов, вот уже два года трудился без выходных, не говоря об отпусках: либо корпел над своей книгой, либо подрабатывал на еду и на крышу над головой. Мне представлялось, что я смог бы прекрасно изобразить в романе наивного и сентиментального молодого человека, которого научило бы жизни это расследование и его перипетии.

Сейчас я приближался к двери коттеджа, напустив на себя безразличный вид. Ото всех на Бомоне я слышал, что здесь не принято запирать двери. Но, подергав дверную ручку, я обнаружил, что эта дверь крепко заперта. Еще одна басня, которой островитяне морочат голову туристам и легковерным дурачкам вроде меня. А может, обнаружение трупа Аполлин в нескольких километрах отсюда просто принудило журналистку к осторожности.

Для проникновения в дом придется прибегнуть к взлому. Застекленная дверь кухни выглядела соблазнительно, но стекло при ближайшем рассмотрении оказалось слишком толстым, и, разбивая его, я бы наверняка поранился. Я снова обогнул дом. На монастырском огороде уже не было заметно монахинь. Я старался бодриться. Всего-то и надо было, что найти стекло потоньше и разбить его ударом локтя. На небрежно сложенной веранде ирландки стоял шаткий столик из сероватого тика и три стула, все это безнадежно испорченное солнцем, дождями и морской солью. Я влез на веранду и, исследуя высокие двери летней гостиной, убедился, что одна из них не закрыта на задвижку. Невероятная удача! Я глазам своим не поверил.





2


Так я очутился в гостиной. Здесь было тихо, как в склепе, и жарко, приятно пахло свежеиспеченным яблочным пирогом с корицей. Убранство комнаты было симпатичным: она смахивала на британскую бонбоньерку, утыканную свечами, изобилующую шотландскими пледами, с цветастыми шторами, романтичными ковриками, множеством тарелочек на стенах.

Я уже собирался подняться на второй этаж, когда услышал какой-то звук. Оглянувшись, я увидел приближающегося ко мне немецкого дога. Он замер буквально в метре от меня, явно готовясь наброситься. Эта гора мышц, туго обтянутая черной лоснящейся шкурой, доходила мне чуть ли не до пояса. Навострив уши, дог гипнотизировал меня устрашающим взглядом и грозным рыком. На шее у зверюги висела толстая гравированная медаль с кличкой – «Малыш Макс». Она звучала умилительно, когда он был двух-трехмесячным щенком, но теперь воспринималась как нелепость. Я рад бы был броситься наутек, но в этом случае дог меня не пощадил бы. Поэтому я помчался вверх по лестнице, перепрыгивая сразу через три ступеньки и ожидая, что мне в ляжку вот-вот вопьются страшные клыки. Со страху я птицей взлетел наверх, ворвался в первую попавшуюся комнату и захлопнул дверь буквально перед собачьей мордой.

Под возмущенный лай бросающегося на дверь пса я пытался отдышаться и собраться с мыслями. Как ни удивительно, мне повезло – наверное, это был подарок судьбы, ведь мне чуть было не откусили ногу: комната, где я спрятался, принадлежала, судя по всему, Матильде. Здесь, похоже, потрудился призрак Лоры Эшли[9]. На искусно состаренной мебели пастельной гаммы стояли засушенные букетики, шторы и покрывало были выполнены в буколическом сельском стиле. Впрочем, Матильда не постеснялась превратить эту милую горницу в рабочий кабинет. Вернее, в полевой шатер, посвященный ее наваждению – Натану Фаулзу.