Там, где живет любовь

– Что-то случилось?

– Ты что, не читаешь школьное «Подслушано»?

Никита рассмеялся.

– На фига мне это? Ты бы еще спросила, смотрю ли я «Пусть говорят».

И его насмешливый тон вернул меня в реальность. Слишком большая пропасть образовалась за эти два года между нами. Придется рассказать Никите то, о чем мне пока говорить не хотелось. Судя по всему, Яровой решил, что под «мне было не до этого» я подразумевала флирт с Василевским, а не свалившуюся мне на голову Катерину.

– Ладно, забей! – вздохнула я, отыскивая свой рюкзак.

Возможно, на моем лице отразилось разочарование, потому что Никита все-таки поинтересовался:

– Нет, Вер, серьезно. Все в порядке?

Я замерла на месте с тяжелым рюкзаком в руках. Рассеянно скользнула взглядом по расслабленной позе Ярового, по бордовым портьерам, по разноцветным связкам шаров… А птицы за окном стали кричать еще пронзительней.

– Да, все хорошо, – наконец ответила я. – Завтра же поговорю с Лидией Андреевной.

Закинув за спину рюкзак, первой вышла из актового зала.





* * *


Яркий свет софитов похож на слепящее июльское солнце. У меня слезятся глаза, а когда я спускаюсь со сцены, охватывает какое-то полудремотное состояние. Будто я на самом деле не в гимназии, а в огромной пустыне. Болит голова, хочется пить, а пылинки, кружащиеся в лучах прожекторов, – маленькие песчинки. И звезды, которые накануне мы с Иркой вырезали из фольги, раздвоились, усыпали весь потолок актового зала… Кажется, я все-таки заразилась от папы, потому что в горле страшно першило.

Тем не менее, усевшись в кресло и прикрыв глаза, я начала снова негромко и упрямо повторять слова:

– У каждого человека свои звезды. Одним – тем, кто странствует, – они указывают путь. Для других это просто маленькие огоньки. Для ученых они – как задача, которую надо решить. Для моего дельца они – золото. Но для всех этих людей звезды – немые. А у тебя будут совсем особенные звезды…

Ирка плюхнулась рядом со мной в одно из кресел и внимательно осмотрела. Затем, нахмурившись, спросила:

– Ты чего там бубнишь?

– Репетирую, – сказала я. Язык еле шевелился во рту.

– Выглядишь паршиво, – покачала головой Третьякова.

Затем подруга потрогала мой лоб и быстро отдернула руку, будто обожглась.

– Серьезно, Азарова, иди домой. Не до репетиций!

– Правда, такой горячий? – Я тоже потрогала свой лоб. Глаза жгло. – А «Маленький принц»? Ты посмотришь ночью на небо, а ведь там будет такая звезда… такая звезда…

– Такая звезда, где я живу, где я смеюсь, – и ты услышишь, что все звезды смеются. У тебя будут звезды, которые умеют смеяться! – внезапно проговорила Леля Селезнева, отличница из «Б» класса. Леля сидела через пару кресел от нас. Мы с Ирой удивленно уставились на девчонку. Та тут же покраснела.

– Я обожаю «Маленького принца», – призналась Леля. – Наизусть знаю!

– Почему ты не вызвалась исполнять роль Принца? – резонно поинтересовалась я. Мне-то из-за этого пришлось слова учить.

Леля еще больше покраснела.

– Лидия Андреевна сразу твою кандидатуру одобрила, Вера, – ответила она. Тут уж настала моя очередь краснеть.

– К тому же… – шепотом начала Леля, пересаживаясь на один стул ближе к нам. Ирка, почуяв новую сплетню, склонилась через меня к Селезневой. Иногда подруга напоминала мне Андрея Малахова в поисках интриг и сенсаций. – Мне очень нравится Пирожков!

Мы с Ирой одновременно уставились на сцену и разыскали взглядами Пирожкова – единственного парня, который согласился участвовать в постановке. Грузный одноклассник стоял возле кулис и с задумчивым видом грыз ногти.

– М-м, – промычала Ирка.

– Да! – Леля была такой взволнованной. – На самом деле, так хотелось принять участие в постановке! Я на все ваши репетиции ходила. И звезды с утра помогала Пирожкову вешать. Мы даже пару раз плечами нечаянно столкнулись.

– Ну с ума сойти! – покачала головой Ира, пытаясь сдержать улыбку.

– Моя бабушка тоже любит «Маленького принца». Она мне в детстве его все время перед сном читала. Еще бабуля пообещала, что обязательно придет на постановку, пусть даже я в ней не участвую.

Меня еще сильнее тряхнуло. Щеки пылали огнем. Кому какая разница, принимаю ли участие в какой-то постановке я? Никто никогда не придет посмотреть на меня со сцены. Никто даже не в курсе, что я на эту сцену выйду. Тогда я стянула с шеи свой желтый шарф и отдала его Леле. Та растерянно захлопала глазами.

– Держи, тебе нужнее участвовать в этой постановке, – сказала я.


– Вер, ты чего? – удивилась Ира.

– Я себя неважно чувствую. А вдруг не успею выздороветь к концерту?

Селезнева сияла.

– Ой, Верочка, правда? Вернее, ты не подумай, что я радуюсь тому, что ты заболела!

– Ты что! Я так не думала. Мне правда сейчас не до этого концерта. А бабушка будет тобой гордиться.

Ира продолжала удивленно на меня смотреть, а Леля уже наматывала на шею шарф.

Когда Селезнева убежала на сцену, Ира спросила:

– Когда ты уже забудешь тот дурацкий пост в «Подслушке»?

– Наверное, никогда, – сказала я. Глаза снова заслезились. Я громко чихнула.

– Вера, будь здорова! – выкрикнул Даня, которому пришлось выступить в роли осветителя. Тут же неподалеку от сцены слонялась Циглер. Завуч заставила ее принять участие в общественной жизни гимназии и поручила отвечать за декорации. Правда, нам с Иркой все равно приходилось все делать за Амелию.

– Спасибо! – громко, насколько это позволяло больное горло, ответила я Дане.

– Вер, ты что, заболела? – подскочила к нам с Ирой Люся в костюме Лиса.

– Похоже на то.

Ирка поднялась с кресла и, словно режиссер, гаркнула:

– Замена! Начинаем репетицию!

Растерянная Люся, пожелав мне скорейшего выздоровления, тоже поплелась к сцене. Пирожков в шапке с очками пилота бубнил свой текст. Леля уже высокопарно произносила свои слова. Я снова шмыгнула носом.

– Иди ты уже домой, – посоветовала Ирка. – Сейчас своими бациллами всех здесь заразишь! А мне надо Даню дождаться, теперь он ключи забыл. Голова садовая!

– Не могу уйти! – запротестовала я. – А если Лидия Андреевна в зал явится? Я же за это отвечаю.

– Не явится! А если и придет, я ей все объясню. Иди, тетя Соня тебя полечит. А то разболеешься. Впереди ведь самое веселье!

– Да уж, веселье! – пробормотала я, поднимаясь на ноги.

Протискиваясь между рядами, обернулась и шепнула Ирке:

– Вечером, если что, тебе напишу. Или позвоню!

Третьякова закивала. На сцене уже вовсю шла репетиция. Пробираясь к выходу, то и дело поглядывала на сцену. Вот сейчас Леля Селезнева взбежит на небольшую стремянку-«стену», а потом летчик-Пирожков схватит ее на руки… И начнется: «А у тебя будут совсем особенные звезды…»

Я дернула за дверную ручку одновременно с истошным воплем Селезневой, на который тут же обернулась. Раздался страшный грохот, и Леля, беспомощно взмахнув руками, рухнула на сцену.





Глава восьмая




Я провалялась с температурой все выходные и еще два последних учебных дня. Софья Николаевна лечила меня теми же средствами, что и отца. Папа, к тому времени уже выздоровев, пару раз заглядывал в комнату и сокрушался, как же он мог меня заразить. Ворчал, что визу до сих пор не сделали, а ему на днях уже лететь в Милан. Там он проведет весь июнь. Про Катерину отец почему-то при мне больше не говорил. А сама я, разумеется, о брюнетке не спрашивала. Хотя слышала, как отец в своей комнате болтает с ней по телефону. Что ж, видимо, папа понял, что я воинственно отношусь к его пассии. После спасения от тех отмороженных мужиков из бара расстались мы с Катериной сухо и нелепо.

Хорошо, что оценки за год уже выставили. Остался только концерт, на котором мне все-таки предстояло исполнить роль Маленького принца. Леля, навернувшись со стремянки, сломала правую руку. Зато все-таки побывала в объятиях могучего Пирожкова, который тащил ее из актового зала. Вся в слезах, она счастливо прижималась щекой к объекту своего обожания. Ирка потом мне написала, что Лелина бабушка устроила в гимназии жуткий скандал и решила увезти Селезневу в деревню на все лето. Мол, там ей будет безопаснее, чем в лагере. А если бы все это произошло в конце одиннадцатого класса? Как бы Леля Селезнева писала экзамены и поступала в университет? И если под носом Лидии Андреевны происходят такие безобразия, то бабуля боится представить, что ее внучку поджидает в летней школе, где дети наверняка остаются без должного присмотра. Как итог: еще один минус из моего списка.

Все эти дни, пока я валялась дома с температурой, думала над случившимся в актовом зале. Даня в тот же день осмотрел место происшествия и рассказал Ире, что у стремянки были раскручены болты. И если честно, в ту минуту, когда Ира поведала мне об этом по телефону, я испытала настоящий ужас. Кто-то раскрутил их нарочно? Теперь уже совершенно точно нельзя было пускать это дело на самотек. От глупых угроз и звонков Соболь перешла к действиям. Только воевать с Оксаной пока не было никаких сил. Насморк и больное горло портили весь боевой настрой.

На четвертый день, когда температура спала, я почувствовала себя заново родившейся. Софья Николаевна была на даче, и я слонялась по пустой квартире, пялилась в окно, пересмотрела «Ривердейл», а когда ближе к вечеру явилась Ирка, настроение улучшилось в разы. Третьякова принесла с собой сладкие запахи ежевичных духов и теплого лимонного кекса.

– Хотела пораньше к тебе забежать, но мама с кексом задержала, – чмокая меня в щеку, сказала Ира. – Ой, надеюсь, ты больше не заразная? – подруга отпрянула от меня. – Это самый отстойный отстой в жизни – заболеть перед летними каникулами.

– Не знаю, – честно сказала я. – Но чувствую себя как огурчик.

– Пойдем чаю попьем, огурчик!

Ирка сбросила кеды и по-хозяйски прошла на нашу кухню. Сама поставила чайник. Что-то проверила в телефоне и уселась за стол.

– Как Селезнева? – спросила я, по-прежнему чувствуя свою вину, будто лично поломала стремянку.