Танкист живет три боя. Дуэль с «Тиграми»

На Павле вспыхнул комбинезон. Он спрыгнул с брони на землю и стал кататься, пытаясь сбить пламя.

– Командир, сбрось комбинезон к чертовой матери, сгоришь! – закричал Виктор – он успел спрыгнуть с танка вслед за Павлом.

Павел вскочил, сбросил растоптанные сапоги, расстегнул ремень с кобурой, рванул за ворот. затрещала ткань, и Павел снова рванул комбинезон – теперь уже вниз. На задней части комбинезона уже красовался огромный, в половину спины, прожог. Пашка выдернул из полукомбинезона ноги. От горящей ткани обгорели волосы на ногах, занялись огнем трусы. Павел сорвал и их – лучше быть голым, чем сгореть. Спина и так сильно саднила.

И в этот момент в его танке раздался сильный взрыв, башню приподняло, и она, отлетев, раздавила заряжающего.

Павла обдало жаром и отбросило в сторону. От боли он потерял сознание.

Очнулся уже в потемках. Сначала долго не мог понять – где он и почему голый? Немного времени спустя память вернулась, и он вспомнил все: как танк подбили и как комбинезон на нем загорелся.

Павел сделал попытку встать. Ноги пронзило острой болью, он застонал и рухнул на землю. Его сильно знобило, он чувствовал холод. Странно: июль, даже ночью жарко и душно, а ему холодно. Он провел рукой по телу. На поясе – лишь слегка обгоревшая резинка от трусов.

Павел начал осматриваться, пытаясь понять – где он и где, в какой стороне наши? Он понимал, что ранен и обожжен и что ему надо к своим. И если нельзя идти, то надо хотя бы ползти.

Метрах в двадцати от него темнел еще один подбитый танк. Павел пополз к нему. Путь показался долгим. Во рту было сухо, язык шершавый, губы потрескались – от жажды ли, от огня?

В темноте наткнулся на тело убитого. Пошарив рукой, нашел на поясе фляжку. Расстегнув чехол, он вытащил фляжку, отвинтил пробку и припал к горлышку. Губы и рот обожгло. Тьфу, да это же водка! А пожалуй, что и не водка, запах и вкус не водочные! Точно! Шнапс это немецкий!

Павел сделал несколько глотков и почувствовал, как обжигающая жидкость дошла до желудка и побежала по жилам. Стало немного легче, боль в ногах и спине отступила. Лучше бы во фляжке была вода, потому что жажда не прошла.

Павел привстал на четвереньки и всмотрелся в стоящее перед ним мертвое железо. Точно, танк немецкий, T-IV – слишком характерные очертания корпуса и башни. Не сгорел – нет запаха гари, но подбит. Вот и экипаж его покинул, тела вокруг танка валяются. Не иначе – наши из пулемета срезали.

Павел принялся стаскивать с убитого курточку, поскольку озноб – даже после шнапса – не прошел. Пока стягивал, устал, пришлось даже пару раз отдыхать. Да еще пуговицей от куртки зацепился за какую-то цепочку на шее немца. Пришлось рвануть посильнее.

Он накинул курточку на себя. Стало теплее, но сильнее заболела спина. Ему бы еще штаны какие-нибудь, но стягивать с немца его брюки и надевать их на себя Павел побрезговал.

Он полежал на боку, собираясь с силами. Потом, держась за катки танка, попробовал подняться – идти все же сподручнее, чем ползти.

Подняться удалось. Держась за подкрылок, он встал на обе ноги, охнул от сильной боли и упал. Сознание снова покинуло его.

Очнулся он от боли и еще от того, что земля под ним качалась. Галлюцинации начались, что ли? Да нет, его несли на носилках. В груди вспыхнуло радостное чувство – его нашли, санитары обнаружили!

От сильного рывка носилок он застонал.

– Тихо, гренадер, тут русские тоже ходят. Терпи, и все будет в порядке, – прошептали ему по-немецки.

Он все четко понял. Немецкий язык Павел знал хорошо, не зря жил в республике немцев Поволжья. Только внутри все заледенело от ужаса. Он в немецком плену? Да лучше бы ему в танке сгореть! Был бы конец его мучениям. Пришлют родителям похоронку, поплачет мать, но хотя бы он умрет, как воин, – на фронте, в честном бою, а не сгинет в немецком концлагере. Читал он о лагерях в газете «Правда». Или того хуже – будет числиться без вести пропавшим. Тогда родителям пенсии за погибшего сына не будет, и соседи косо будут смотреть. Может, сын – дезертир, скрывается в лесах, выживает, когда вся страна силы напрягает в схватке с ненавистным врагом.

Много мыслей вихрем пронеслось у Павла в голове. Но потом пришло осознание реальности. зачем немецким санитарам искать его на поле боя и нести к себе в тыл? Да еще и собственной жизнью рисковать – ведь ночью на поле боя ищут раненых русские санитары, эвакуационно-ремонтные бригады, разведчики. На пулю можно нарваться запросто.

Но потом до него все-таки дошло: ночью его по ошибке приняли за немца! Лежал рядом с T-IV, тужурка на нем немецкая – вот санитары и ошиблись. Как говорится, ночью все кошки черные. А что будет утром? Ошибка, непреднамеренный обман раскроется – тогда плен или расстрел.

Павел решил молчать, играть контуженого. Ожоги на теле есть, ранения ног – тоже, почему же еще контузии не быть? Видел он уже таких: слышат плохо, память начисто отшибает – иногда не помнят, как их зовут.

Немцы остановились, поставили носилки на землю. От подбитого танка они отошли далеко и потому считали себя в безопасности. закурили, пряча сигареты в рукава, чтобы огонек не заметили, а перекурив, снова взялись за носилки.

Сколько его так несли – четверть часа, полчаса – Павел сказать не мог. Вроде он даже отключился на какое-то время.

Его погрузили на грузовик, где уже стояли носилки с другими ранеными. задний борт грузовика закрыли, и машина тронулась. На кочках стало трясти, и Павел застонал от боли, а некоторые раненые стали ругаться и кричать. Павел вдруг подумал: а ведь здесь, в кузове, могут находиться раненые танкисты из экипажей, подбитых им, Павлом, танков.

Грузовик выбрался на грунтовую дорогу и теперь мягко покачивался на пологих волнах. Тужурка немца терлась об обожженную спину, причиняя Павлу сильную боль, а ног он вообще не чувствовал.

Но все – и хорошее и плохое – когда-то заканчивается. Грузовик остановился, рядом послышались голоса. Борт откинули, санитары стали снимать носилки с ранеными и заносить их в большую брезентовую палатку. В ней горело несколько керосиновых ламп. Свет был не очень ярким, но после темноты казался ослепительным. Павел зажмурил глаза.

Рядом с ним остановились, судя по голосам, двое:

– Что с ним?

– Не осматривали еще, но, вероятно – ожоги. Танкист, доставили из-под Прохоровки.

С Павла стянули тужурку. На пол упала зацепившаяся за пуговицу цепочка. Немец в белом халате поверх военной формы нагнулся, поднял:

– Пауль Витте, тысяча девятьсот восемнадцатого года рождения, одиннадцатая танковая дивизия.

– Я же говорил, Ханс. Ты посмотри на него. Лицо черное от копоти, спина в ожогах, с пузырями. Так, а с ногами что? Похоже – ранения, вероятно – осколками брони. Ранения, типичные для танкиста. В операционную его. И заполните формуляр.

– Слушаюсь, господин военврач.

Павел разговор слышал и все понял. Надо запомнить, как звали немца и номер дивизии, в которой он служил. Надо попробовать остаться здесь, в полевом госпитале, поскольку ни у кого не возникло сомнения в том, что он – немецкий танкист. Пусть окажут помощь, а там он окрепнет и сбежит при первом удобном случае. Сейчас же у него просто нет сил.

Санитары перенесли его в другую палатку и переложили на стол. Над ним ярко светил электрический фонарь, питавшийся от аккумулятора. Подошедший санитар сделал в предплечье укол.

– Терпи, гренадер! Самое страшное уже позади, ты выжил! Доктор у нас отличный, все сделает, как надо. Скажу по секрету – он до войны работал в Берлинской клинике.


Вошел доктор – в клеенчатом фартуке поверх халата, в резиновых перчатках, на лице – марлевая повязка.

– Опять болтаешь, Вилли! Надо бы укоротить тебе язык.

– Простите, герр гауптман.

– Лучше пододвинь столик с инструментами.

Доктор «на живую» стал ковыряться инструментами в ранах на ногах. Павел от боли скрипел зубами, но молчал – он боялся заматериться по-русски. Потом что-то звякнуло о дно услужливо подставленного Вилли лотка.

– Молодец, гренадер! Осколки из ног я вытащил. Вилли – бинты! А ты герой, гренадер! Другие орут, матерятся, ты же, как истинный ариец, стойко переносишь боль.

– Спасибо, герр военврач, – прошептал Павел. Какими усилиями ему далось молчание, знал только он один.

– Ты померанец, гренадер?

– Так точно!

– Вилли, помоги ему перевернуться на живот.

Санитар помог Павлу перевернуться. Хирург вскрыл пузыри от ожогов, по бокам сразу потекло. Ножницами врач срезал обгоревшие лохмотья кожи. Потом спину намазали какой-то мазью, наложили большие салфетки и перебинтовали.

– Вилли, помоги герою встать и отведи его на койку.

– Спасибо, герр военврач, – снова прошептал Павел.

– Вилли, дай гренадеру воды, ты же видишь – у него пересохло в горле. Можешь дать горячего сладкого чаю.

– Яволь, герр военврач! – Вилли только что не щелкнул каблуками.

Он помог Павлу спуститься со стола, поддержал под руку и довел до другой палатки.

– Вот, гренадер, твоя койка, отдыхай.

– Вилли, ты настоящий друг.

Павел улегся на живот – на спине лежать было просто невозможно.

В палатке, как заметил Павел, находилось около полусотни раненых. Было душно, стоял тяжелый запах крови, гноя и лекарств. Раненые стонали, кричали, звали санитара.

Но неожиданно для себя Павел уснул, и причем уснул крепко.

Утром его разбудил уже знакомый санитар Вилли:

– Гренадер, пора завтракать.

Он помог Павлу сесть в постели и поставил на колени небольшой жестяной поднос.

– Только прости, парень, кофе ячменный.

Павел хотел есть, еще больше – пить, но сильнее всего – в туалет.

– Мне бы… – Он замялся.

– В туалет? Так бы сразу и сказал, я бы тебе «утку» принес.

– Лучше проводи меня.

– Хорошо, идем.

Санитар провел Павла в брезентовую палатку на отшибе. Павел внутренне подивился. Вот ведь, немцы для нужника палатку поставили, а у нас солдаты по кустам бегают.

С облегчением он вышел.

Вилли, глядя на него, хохотнул:

– Ты как мумия. Грудь и спина в бинтах, ноги – тоже. Хорошо, женщин нет, а то бы полюбовались на твое хозяйство.

– Вилли, мне бы хоть трусы или халат какой-нибудь.

– Найду. Говоришь ты смешно.

– Я из Померании.