Тюрьма мертвых

Я дослушал до конца, а в голове стоял лишь один вопрос: «Неужели такое возможно в наши дни?»

Его история была поразительной и ужасной.

– Соболезную, – сказал я, не зная, что еще тут можно добавить. – Погоди-ка, ты хочешь сказать, получается, если нарушить какое-то вонючее правило дурацкого договора, можно сесть в тюрьму? Что это за бред сумасшедшего?

– Нет, дружище, не бред. Эти тюрьмы, они так устроены, но, правда, есть одна лазейка в этой системе. Если бы злость не залепила мне глаза, если бы я знал, как в итоге все обернется, то, возможно, попытался бы ею воспользоваться. Но что было, то было, ничего уже не исправить.

Я был полон внимания и не перебивал.

– Договор работает только в том случае, если ты находишься в тюрьме. То есть за ее пределами он бессилен, и тебя не будут судить за несоблюдение этих правил.

«Это полезная информация», – подумал я, но вслух говорить не стал.

– Вот только отсюда не выйти, не сбежать; если ты сюда попал, не важно как, но переступил порог этого здания, останешься навсегда.

– Я не останусь!

– Дай бог, если так, дай бог…

От этой беседы мне стало совсем невыносимо на душе. Этот Андрей, он простой работяга, как и я. По привычке я постучал по карманам в поисках сигареты, но, разумеется, вхолостую. Я мечтал о горьких смолах, которые смогли бы наполнить мои легкие отравляющим анестетиком и хоть немного успокоили бы меня, но чертовых сигарет не было, как и туалета, а я уже не мог терпеть, пришлось облегчиться в углу.

– Ну а ты что? – обратился Андрей ко мне.

– А что я?

– Как оказался по эту сторону камеры?

– Меня как раз пригласили сюда варить эти долбаные решетки.

– Хех, сварщик, значит, прям как Васька, твой сосед слева.

– Сосед слева? Тут что, все заключенные – бывшие работники?

– В этом крыле – да.

– И сколько же здесь человек?

– Понятия не имею, много…

– А этот Васька, чем он провинился?

– Что-то там сболтнул лишнего, много спрашивал, не знаю, он здесь давно, был еще до меня.

Я решил окрикнуть своего коллегу слева:

– Эй, сварной, Вася! Слышишь!

– Не слышит он тебя; перед тем как попасть за решетку, ему прижгли уши.

– Что значит – прижгли уши?

– Значит, засунули раскаленный пруток в оба уха, представляешь? Самое интересное то, что если ты получаешь какие-то увечья в этой тюрьме, то они остаются с тобой навечно.

Последняя фраза прозвучала странно, но я не придал ей значения, здесь все какие-то «с приветом»; куда больше меня впечатлили слова о прутке в ушах бедного Васьки. Я буквально представил это на себе, мысленно прочувствовал, как раскаленное железо плавит кожу внутри уха, мозг пронзает острая боль, несравнимая ни с одной болью на свете, а в носу стоит запах собственной паленой плоти. Я слышал, как кричит Васька, видел, как он бьется в конвульсиях, хотя даже не представлял, как он выглядит. Меня всего передернуло, в животе неприятно завибрировало от игры воображения. Я облокотился на решетку, медленно сполз по ней вниз на холодный пол и, прижав колени к груди, уперся в них лбом.

«За что? За что можно сделать такое с человеком? Нет, это – не тюрьма, определенно не тюрьма. В тюрьмах так не поступают, не пытают людей, тем более таким жестоким способом, тем более тех, кто работает, а не отбывает срок. Господи, что же мне теперь делать?»

Недавно съеденные макароны слиплись комом в желудке и стали причиной изжоги. С каждым часом я чувствовал себя все хуже и хуже. Тело ломило, как после первого похода в спортзал, голова становилась тяжелой, словно в нее наливался расплавленный свинец; кажется, у меня начался жар. Впервые за все время меня посетила мысль, что, возможно, это все – конец.

«Подумать только, вчера я делал камеры для заключенных, а уже сегодня сам заключенный. Хах, вот ведь жизнь шутит, а ведь стоило тогда послушать Алину и сбросить вызов, просто спать себе спокойно до утра вместе с ней. Потом как-нибудь все сложилось бы, но нет».

Я растянулся на холодном полу в форме звезды и, уставившись в бетонный потолок, молча разглядывал влажный бетон. Мысли больше не шли, на языке вертелись лишь слова из песни, и я тихонько произносил их нараспев.

– Это всё-ё-ё… Что оста-не-тся после меня…

Э-э-то всё… Что возьму-у я с собой…

Это всё, что оста-а-не-тся после меня…

Это всё…

Тело обмякло, усталые веки под собственной тяжестью медленно сползали вниз. Холодная, словно капля ночного дождя, слеза стекала по щеке, я хотел уснуть и не просыпаться, уж лучше умереть, чем пруток в ушах.

Я уже почти провалился в сон, но мне помешали. В коридоре послышалось эхо шаркающих о пол ботинок. Я лежал с закрытыми глазами и продолжал тихонько петь; когда звук шагов прекратился возле моей камеры, замолчал и я.


– Олег Викторович Панкратьев? – донесся из-за решетки металлический голос.

Я открыл глаза, затем приподнялся на локтях и повернул голову. Передо мной стоял тот самый мужчина в сером костюме.

– Олег Викторович Панкратьев? – более напористо повторил он.

– Олег Викторович Тихонов, – ответил я, искренне удивившись тому, что он перепутал мою фамилию, ведь в объяснительной я все правильно написал, да и почерк у меня достаточно разборчивый.

– У меня в руках договор о приеме на работу сварщика, который недавно устроился. Если верить вашим словам, то это были вы.

Я поднялся с пола и подошел к решетке. Человек, уставившись в договор и вчитываясь в него, продолжил:

– В договоре написано, что фамилия сварщика – Панкратьев, и роспись здесь не сходится с той, что в объяснительной.

У меня перехватило дыхание, в груди и на кончиках пальцев неприятно закололо, я понял, какую дурацкую хрень совершил.

– Послушайте, это глупая ошибка, я сейчас все вам объясню!

– Да уж постарайтесь объяснить, иначе я буду вынужден принять меры! – Голос его звучал невероятно жестко, каждое слово как удар хлыста, я совсем потух и потерял всякую уверенность.

– Д-дело в том, – продолжил я, собравшись с силами, – что я подделал подпись и фамилию при подписании договора.

– Зачем?

– Я не знаю, зачем это сделал, мне показалось, что это неважно, ведь это просто бумажка.

– Просто бумажка? – Его лицо исказилось, приняв гримасу удивления, он явно был не в восторге от моих слов.

– Не бумажка, фу-у-ух, поймите, я побоялся подписываться своим именем, подумал, что вдруг мне захочется уйти раньше срока, и тогда договор не будет иметь смысла, ведь там стоит не моя фамилия. Я не был уверен, что захочу работать здесь столько времени, понимаете? – Я дрожал, как загнанный в угол и запуганный до смерти щенок, ладошки вспотели, и я тер их друг о друга; кажется, я облажался.

– Понимаю. – Он аккуратно сложил мою объяснительную в несколько раз и убрал ее в карман, а затем добавил: – Я хорошо понимаю.

– Ну вот, видите, значит, это все просто идиотское недоразумение, мне нужно вернуться на свое рабочее место, – залепетал я, как провинившийся школьник, якобы осознавший свою вину.

Он посмотрел мне в глаза, и я сразу понял, что он считает иначе.

– Послушайте меня очень внимательно. Уже не важно, обманули ли вы нас тогда, при составлении договора, или делаете это сейчас. Главное, что вы – обманщик, врун, трепло, грешник! – подытожил он. – Вы не имеете права находиться на свободе, так как искажаете истину, вы пытаетесь извлечь собственную выгоду мерзким обманным путем.

– Но, но послушайте, я же ничего не сделал. Позвоните инженеру, Сергею Ивановичу, он знает меня в лицо, это он меня сюда привел. – Я буквально умолял его, разве что на колени не падал.

– Молчать! И не сметь меня перебивать! В этой тюрьме действуют определенные правила, вы обязаны были их соблюдать, и, уверяю вас, вы будете их соблюдать. Конечно, вы не должны находиться здесь прямо сейчас. – После этих слов я обрадовался, но он быстро уничтожил мои секундные надежды. – Но в каждом правиле есть свои исключения, а значит, и мы сделаем исключение.

– Вы не можете! – закричал я, не в силах больше слушать его. – Кто вы, мать вашу, такой, чтобы судить меня?! Вы че, бля, совсем тут охренели, хотите судиться? Давайте судиться, я не собираюсь больше ни минуты проводить здесь! – Я орал ему в лицо, отчего вылетавшие из моего рта слюни попадали ему на кожу.

– Суда не будет, он ни к чему, – спокойно ответил он, вытирая лицо платком, который достал из нагрудного кармана. – Суд будет, когда ваше грешное дыхание остановится; будете отвечать по полной, и соврать вам не удастся, тогда, может, судья вас и помилует, и вы уже не вернетесь к нам. А пока чувствуйте себя как дома, кормить вас мы не обязаны, но нам бы хотелось, чтобы вы задержались у нас как можно дольше. – Он злобно улыбнулся, не показывая зубов, и повернулся в сторону выхода.

– Ублюдок! Куда ты собрался, а ну, стой! – Я схватил его за пиджак, просунув руку через решетку и совершенно позабыв об опасности поражения током, но и в этот раз разряд не поразил меня, как и его.

Он явно не ожидал такого поворота событий. Я дернул его к себе что было сил, он ударился головой прямо о железо, кровь из рассеченного лба моментально окропила пол. Он попытался освободиться, дергался и извивался, как пойманная на крючок рыбешка, но я вцепился мертвой хваткой.

– Отпусти, сука! Опусти меня! – хрипел он из-за того, что пиджак сдавил ему горло.

Наконец он высвободился и отпрыгнул к противоположной стене. Немного отдышавшись и прокашлявшись, он закричал:

– Охрана!!! Охрану сюда, живо!!!

Я быстро вернулся в центр камеры, не выпуская из рук свой трофей, и начал шарить по карманам в надежде найти ключи, но их там не было. Тогда я швырнул пиджак под кровать. В коридоре послышались быстрые шаги.

Нужно было скорее что-то решать. От волнения перед глазами летали черные точки, мысли путались, не желая собираться хоть в какой-то незначительный план действий; от безысходности я снова начал отламывать ножку от кровати. Упираясь ногой и дергая изо всех сил, я чувствовал, что она вот-вот поддастся, и она поддалась, но было слишком поздно.

В камере уже находились трое, и один из них ударом заставил меня упасть на колени. Раз за разом штыри опускались на мое тело, причиняя мне сильную боль, которую я не знал до этого дня. Меня никогда раньше не лупили железом, я вспомнил, как отец порол меня ремнем, вспомнил школьные драки, даже как однажды упал зимой на бетонную лестницу, но ничто из этого никогда не сравнится с тем, что я чувствовал сегодня. Я не кричал, лишь иногда взвывал от боли и громко выпускал воздух, когда было особенно больно. Все это происходило не больше тридцати секунд, но это была целая вечность. Нет, мне не переломали ноги и руки, то же самое с ребрами, ну разве что одно, потому как дышать мне после этого было очень неприятно. Они не стали запихивать мне в уши раскаленный металл, а все потому, что раздался голос заместителя тюрьмы:

– Хватит! Достаточно ему на сегодня!

Я лежал на полу в позе эмбриона, с закрытыми глазами, боясь пошевелиться. Во рту накопилось немало крови, которая уже выливалась наружу.

Камера закрылась, и звук шагов постепенно начал отдаляться.

Я плакал от боли, от ощущения полного бессилия, от страха. Слезы немного остужали раскаленное от поднявшейся температуры тело; отчасти помогал и холодный пол, которого я касался щекой. Проплакавшись, я потер глаза и попробовал подняться. Это было непросто. За последние сутки меня били больше, чем за всю жизнь. Внутри все сжималось, кровь не переставала идти – кажется, они все-таки отбили мне пару органов. Взобравшись на кровать, которая под моим весом накренилась на угол, где была отломлена ножка, я схватился за голову и упер локти в колени.

«Интересно, сколько у меня времени после того, что я сделал? Как скоро они придут сюда с раскаленным железом, или тупым лезвием, или бог его знает с каким орудием пыток и начнут кромсать меня и прижигать мне органы? Зачем я схватил его? Тупой идиот, теперь у меня нет ни одного шанса выбраться отсюда».

Проклиная себя за несдержанность, я впивался ногтями в кожу головы, которая гудела от боли.