Тюрьма мертвых

Старик посмотрел на ноги, но по-прежнему стоял в напряжении и бормотал про себя молитву.

«Я не уйду отсюда, пока не согреюсь, и этот дед меня не прогонит».

– Ты пришел из-за леса? – сурово спросил мужик.

– Да, – нерешительно ответил я, не понимая, что в этом такого.

– За лесом смерть, и ничего, кроме смерти, а ты пришел оттуда, значит – ты смерть, и хочешь забрать меня с собой!

Старик, конечно, говорил правду по поводу того, что находилось по ту сторону деревьев, но палку все же перегибал.

– Нет, я не за тобой! Ты что, старый, не видишь, я в одних трусах тут стою и дрожу, как заливное? Какая я смерть? Мне самому без пяти минут на тот свет! – завыл я, не выдержав.

– Не надо мне тут ля-ля, я был там, я знаю, кто оттуда приходит! – Голос его звучал еще суровее прежнего.

– Да я не из этих, я сбежал, понимаешь? Я живой, такой же, как и ты! Сам посмотри, – выставил я вперед руки, словно на них что-то было написано.

Старик убрал с распятия руку и сунул ее в тулуп, затем достал оттуда бутылек. Открыв зубами пробку, он осторожно подошел чуть ближе, а затем плеснул мне прямо в лицо водой из бутылки.

– Ты сдурел? – Я вытер лицо тыльной стороной ладони.

Мужик нервно сглотнул и опустил распятие.

– Тебе нужно уйти! – скомандовал старик.

– Меня Олег зовут, – попытался я наладить контакт.

– Плевать мне, как тебя зовут, тебе здесь нечего делать!

Кто бы мог подумать, что первая встреча с человеком не из тюрьмы будет такой неприятной.

– Пока не согреюсь – не уйду! – проговорил я сквозь зубы и сжал оттаявшие кулаки.

Старик посмотрел на меня с минуту, затем тяжело вздохнул и направился в сторону своей хибары.

Я снова сел на бревно и вытянул вперед руки.

Дед вернулся из своей хижины, держа в руках кулек. Он подошел ко мне и, грозно зыркнув, схватил ведро с водой и ушел. Через минуту вернувшись, он поставил наполненное снегом ведро к костру, и тот медленно начал таять, превращаясь в воду. Старик то и дело ходил туда-сюда, фыркая и тяжело вздыхая, бормоча себе под нос что-то нескладное.

Я тем временем думал, как мне преодолеть длинное зимнее поле. Дорога наверняка занесена снегом, а топать босиком по сугробам не предвещало ничего позитивного. По-хорошему, нужно было дождаться утра, но мне не терпелось убраться подальше от этого места. И я решил не оставаться здесь и отправиться в путь как можно скорее. От деда помощи явно не дождаться. Кажется, это был какой-то бомж, обосновавшийся здесь на зимовку, а бомжи, как правило, люди не совсем в своем уме. И пытаться просить помощи у такого – лишь трата и без того улетевшего безвозвратно времени.

Вода в ведре растаяла, и бомж перелил часть в котелок, затем развернул кулек и высыпал содержимое туда же. Котелок он поставил на подставку, когда-то служившую опорой для чаши, в которой обычно находится святая вода.

Воздух стал наполняться ароматами еды. Я отчетливо уловил запах мяса, которое превращало растаявшую воду в бульон, а также лука и картофеля. Рот наполнился слюной, а желудок болезненно свело.

Дед держался стороной и поглядывал на меня, словно опасаясь, что я выкину что-то дурное.

Когда озноб сошел, я почувствовал дикую усталость, кости ныли, веки сами опускались, намекая на то, что измотавшемуся организму срочно нужен сон, но я боролся с этими позывами, а также с чувством голода, которое сводило с ума.

Наконец дед снял котелок с подставки и, перемешав варево половником, разлил его в две чашки, протянув одну мне.

Я посмотрел на него удивленными глазами, но чашку принял.

– Ибо весь закон в одном слове заключается: люби ближнего твоего, как самого себя, – изрек старик внезапно подобревшим голосом и отправился на другое бревно.

«Никакой он не бомж», – заговорил голос внутри, и мне стало стыдно за свои мысли.

– Прости меня, – продолжил старик, – я так давно живу в полном одиночестве, что любого принимаю за врага. Последние люди съехали лет двадцать назад, а то и тридцать. – Он поднял голову к потолку, должно быть, вспоминая, когда точно это было, а потом, отмахнувшись от расчетов, продолжил: – А тут ты явился в чем мать родила.

Я посмотрел на себя и прикинул, как нелепо выгляжу со стороны, но объясняться не стал, лишь махнул рукой – мол, лучше и не спрашивай.

– Меня Иннокентием звать, я здесь живу и жил всю свою жизнь, а храм этот всегда был моим домом, даже после того, как его вместе с деревней пытались сжечь.

– Сжечь? Кому надо сжигать церковь? – удивился я вслух и отхлебнул из кружки, над которой вился ароматный дразнящий пар.

Горячий бульон наполнил рот и слегка обжег небо, но мне было все равно. Я проглотил такой нужный для меня суп, и по телу растеклось приятное тепло, а желудок благодарно заурчал.

– Местным. Тем, кто, покидая свои дома, сжигал их дотла. Люди сбегали из родной деревни и старались выжечь оскверненную тюрьмой землю. Но храм-то зачем надо было сжигать? Вот скажи мне! – посмотрел он грустными глазами старого пса, который всю жизнь служил верой и правдой хозяину, а тот выкинул его за какой-то нелепый пустяк.

Я пожал плечами, отхлебнув из кружки. Мне рассказывали другую историю об этом месте, но я не стал делиться ей с Иннокентием, ни к чему оно.

– А что вы тут делаете? Ну, в смысле, почему не вернетесь в общество? Зачем живете как…


– Как нищий? – спросил Иннокентий.

Я хотел сказать другое слово, но это звучало лучше.

– Видишь ли, Антон…

– Олег, – поправил я его.

– Прошу прощения, Олег. Я служу Господу Богу, как служили мой отец, мой дед и отец моего деда – и так до седьмого колена. Моя судьба была известна с рождения. Я, как и все мои предки, должен был служить Богу нашему, Царю Небесному. Защищать людей от зла, помогать и искать правильные пути, быть рядом в радости и особенно в горе, встречать и провожать души. Так я делаю и по сей день. Встречать и провожать, правда, больше некого, но я слежу за лесом.

Я вопросительно вскинул бровь и отхлебнул уже немного остывшего яства.

– Этот лес, – он показал рукой на стену, – существует здесь уже бог знает сколько лет. Тысячу, может, две, я, честно говоря, не знаю. Но мой дед говорил, что он был здесь еще до рождения Сына Божьего – Иисуса Христа. – Мужик перекрестился. – Так вот, раньше за лесом было кладбище – святое место, – где веками покоились наши предки. Как только я пошел, мои отец и дед брали меня в чащу. Они знали лес как свои пять пальцев. Всю жизнь они искали и лечили захворавшие деревья, сажали новые, тушили лесные пожары.

– А откуда взялась тюрьма?

– Тюрьма появилась во времена моего прадеда. Кладбище перенесли в чащу, не спрашивая ни у кого разрешения, но, слава богу, отнеслись к этому делу с полагающейся аккуратностью и уважением к семьям. Место под строительство они выбрали не случайно. Эти деревья – защита нашего мира от мира духов, говорили отец и дед.

Тюрьма строилась, многих мужиков тогда приглашали на работу, платили хорошо – рублями. Но только никто из тех, кто уходил, не возвращался, но и это была не беда. Их семьи жили лучше других, а значит, в плохие времена многие жертвовали собой, чтобы дети росли в сытости и в здравии. В войну многие, не желая погибать на фронте, отправлялись работать в тюрьму, и тюрьма принимала всех. Но потом, когда половина деревни так и не вернулась, было принято решение не отправлять туда людей.

Он замолчал, затем встал, принес пару больших досок и, кинув их в костер, продолжил:

– Но бывало, что из леса выходили люди. Только не люди это были вовсе, а души. Души убийц, насильников, воров. Кто-то прорубал им просеки в чаще и давал специальные накидки, защищающие от силы леса. Мы старались эти просеки засаживать новыми деревьями, но они появлялись снова. Видимо, кто-то специально устраивал эти побеги. К нам стали заявляться всякие… Они обвиняли нашу деревню в том, что мы выпускаем заключенных, что мы устраиваем эти побеги. Я пытался объяснить этим людям, что моя задача – оберегать деревню, а не разрушать ее. Но им было все равно. Когда люди поняли, кто приходит из леса, они ужаснулись. Начали собирать свои вещи и уезжать. Потом был массовый побег. Говорят, кто-то из деревни прошел сквозь чащу, добрался до тюрьмы и открыл дверь, через которую вышли полсотни душ. К нам явились вооруженные до зубов солдаты и перестреляли дюжину ни в чем не повинных людей, просто так, для запугивания. Это было последней каплей. Все, кто здесь остался, собрали вещи и ушли, а дома сожгли. Вот так вот.

История была завораживающей, сказочной. Если бы я сам не побывал в этой тюрьме, то подумал бы, что это бредни спившегося старика. Но это было правдой, поэтому отнесся к рассказу с должным понимание и уважением.

– Но кто ты такой? И почему пришел оттуда? – наконец спросил старик, не дождавшись, пока я сам начну рассказывать.

Я уже открыл рот, чтобы поведать свою историю, и даже начал со слов:

– Я там…

Но в итоге замолчал. Что-то сковывало меня. Подпись, поставленная в последнем договоре, стала невидимой нитью, стянувшей губы, бездонной ямой с торчащими из склонов ядовитыми шипами. Я чувствовал, что стою у ее порога и смотрю вниз. Одно лишнее слово – и земля под ногами осыплется, утащит меня на дно без возможности вернуться.

Я боялся этого каждым уголком своей души, несмотря на то, что находился вне зоны тюрьмы и вне ее правил. Я уже нарушил кучу условий, за которые они с легкостью могли оформить мне бессрочное проживание в одной из камер, поймай меня на своей территории. Мне вспомнились слова заключенных, с кем я вел беседы. Все они говорили о том, что нарушения договора влекут за собой ужасные последствия, и этим словам можно было доверять. Я хоть и сбежал, но по-прежнему не верил в то, что все кончено, и не уверен, что когда-нибудь смогу поверить в это.

– Прости, отец, не могу…

Он понимающе отвел взгляд.

Дальше ели молча. Тишину нарушали лишь треск костра и сочившийся изо всех щелей ветер, стонущий, словно больной старик.

Я посмотрел на свод церкви, где еще просматривались облупившиеся фрески.

– Да вы издеваетесь, – тихонько пробубнил я, глядя на изображенный во весь потолок Страшный суд.

– Мне нужно идти, – встал я с бревна и протянул кружку Иннокентию. – Спасибо тебе, отец, большое.

– Господа благодари, а не меня, – тяжело вздохнул старик и забрал у меня посуду.

А потом горьким извиняющимся голосом добавил:

– Я тебе, к сожалению, больше помочь ничем не смогу. У меня, окромя тулупа да валенок, нет ничего больше, разве что дырявые портки, да рубашонку могу дать, ну и лапти, что достались от деда. Но толку от них немного, это все. – Голос его дрожал, и я понимал, что если он сейчас отдаст мне теплую одежду, то сам, скорее всего, протянет недолго.

Я и не собирался настаивать.

– Спасибо, – гораздо тише сказал я и почувствовал жжение в носу.

Глаза заполнились слезами. То ли от страха перед дорогой, то ли от простой человеческой доброты, которой поделился со мной этот маленький нищий человек и которой мне так не хватало в последнее время. А еще мне не хватало жены. Она – все в моей жизни, моя надежда, моя тихая гавань, куда я плыл из последних сил. И теперь, находясь здесь и сейчас в относительном тепле и безопасности, я отвлекся от всех мыслей, и перед глазами возник ее образ.

«Плевать как, но я к тебе вернусь! Слышишь? Вернусь! А если кто-то против моих планов, то пусть идет в жопу», – вспомнил я Вадика, и, несмотря на внезапные слезы, на лице заиграла улыбка.

Натянув на себя древние рваные тряпки, которые вручил мне Иннокентий, я распрощался с ним и отправился в ночь, искать дорогу к дому.

Конец этой истории был близок, я чувствовал это, оставалось лишь поднажать.





* * *


Выйдя на улицу, я снова ощутил «бодрящее» дыхание зимы, громко нашептывающее мне, что я и без того на всю голову отмороженный, раз решился выйти в ночь и пересечь снежное поле в сношенных лаптях и дырявых тряпках. Благо небо было чистым. Призрачно-голубоватый свет миллиарда белых точек звезд и одной жирной луны отражался от снежного покрова, точно от зеркала, и подсказывал мне дорогу.