Тюрьма мертвых

«Нужно подыграть ему, потянуть время, пока не придумаю, как вывести его из равновесия».

– Вы что, дурак? Я не собираюсь на вас работать, да я лучше сдохну от огнестрела, чем буду охранником по типу моего деда.

– Охранником? Ох, нет, что вы, я не предлагаю вам работу в охране, это не для вас. Я больше вам скажу, своей настойчивостью и отвагой вы в очередной раз убедили руководство в правильности выбора вашей семьи, чье служение нашему делу длится вот уже восемь веков.

– Что? Какие еще восемь веков? Какой, к черту, выбор семьи?

– Тихо-тихо, вы все узнаете со временем. Думаете, живые люди попадают к нам по воле случая? По-вашему, мы обзваниваем сварщиков по ночам с предложениями о работе, и тот, кто первым соглашается на подобные условия, приходит и становится нашим новым сотрудником?

Он самодовольно улыбнулся.

– А что, разве нет?

– Конечно, нет. Ни один простой человек не станет даже слушать такие предложения. Никто никогда не поедет ночью неизвестно куда, узнав лишь о том, что там платят. Вы намеренно шли на эту работу. Это ваша судьба, Олег. Вы пока об этом не знаете, но скоро сами все поймете. Вы с нашей конторой связаны кровью, кровью поколений.

Я ничего не понимал, его слова были очередной манипуляцией, он тянул время, должно быть, ждал подмогу.

«Может, если я начну кричать, эти верзилы вернутся? И тогда у меня появится шанс».

Инженер продолжал:

– Ваш дед, его дед и так далее через поколение, все они служили на благо этого мира, стояли на страже границы двух миров, живого и мертвого.

– У вас полно душ рабов, зачем вам нужны живые?

– Кто, по-вашему, строит эти тюрьмы?

– Мертвецы! Долбаные зэки-мертвецы! Я стоял с ними в одном ряду! – брызгая слюной, кричал я, но на самом деле кричала моя душа, она управляла моими эмоциями. – Эти люди… Мы там забивали чертовы сваи в землю.

– Вот именно! – с увлеченным энтузиазмом перебил меня инженер. – Сваи, стены, тоннели, но не более. Только живой человек может создать реальную преграду для отделившейся от тела души. Вы варили эти решетки и видели, какие последствия бывают для покойников, коснувшихся своей материей ограждения, созданного живым человеком. Это живые люди строят тюрьмы для мертвых. Мы стоим на страже мира людей и сохраняем баланс.

Он говорил удивительные вещи, но я по-прежнему ждал момента для атаки, продолжая слушать рассказ.

– С древних времен люди ограждали себя от злых духов, которые появлялись после смерти убийц, насильников и прочего зла. Разные народности по-разному отгоняли эту нечисть. В наших краях, например, как вы помните из сказок, дорога к кладбищам выстилалась еловыми ветками, проводились ритуалы, на дома и одеяния людей делались обереги и еще много всего, что отгоняло души подальше от живых. В других местах принимались другие меры, но все равно это были лишь временно. Души возвращались, губили живых, пытались установить свой порядок, и тогда появились первые места их заточения. Почему именно заточения? Мертвого нельзя убить. После Страшного суда на душе ставится клеймо, которое определяет, может ли душа переродиться. Или она остается неприкаянной и отпускается восвояси.

– А как же бог? Рай и ад?

– К сожалению, это лишь миф.

– То есть Страшный суд есть, а бога и дьявола нет? Но это же бред. Кто тогда организовал этот суд? Я был там, и напротив меня сидел явно не человек.

– Все так, судья – не человек, но и не бог. Говорят, судья – это самая первая душа, он сам решал – остаться ему в образе неприкаянного или переродиться. Но в итоге, не выбрав ни того, ни другого, он так и остался неклейменным. Поначалу отбор был жестким. Малейший проступок, самый незначительный грешок не оставлял душам шанса. Но со временем, переняв у людей судебную систему, право на защиту и прочие правила ведения таких дел, судья организовал то же самое и на своем поприще. В итоге души получили возможность оправдаться и наоборот. Об этом можно почитать в архивах, ты был в одном из них и видел книги.

– Как вы узнали?

– Ох, дорогой мой, мы знаем все о ваших передвижениях, или ты думал, что блуждал по тоннелям без присмотра?

– Но этого не может быть!

– К сожалению или к счастью, но это так. – Инженер положил пистолет на колено, но не убрал совсем.

Я был в полной растерянности: получается, они следили за мной постоянно, каждую секунду, и мой дед… Он все знал с самого начала, он был в курсе, что перед ним я, и просто играл роль. Вот больной ублюдок! Никогда я еще не чувствовал себя настолько обманутым и кинутым.

– Как я уже говорил, тюрьмы постоянно улучшаются и модернизируются, мы знаем обо всем, что творится внутри.

– Но я видел беглецов! Они скитаются там.

– Да, они пытаются сбежать, рано или поздно у кого-то получается покинуть камеру и проскользнуть мимо охраны, но выбраться из тюрьмы… На этом этапе обычно все и заканчивается.

«Как же, заканчивается, вранье на вранье».

Наступило молчание. Инженер смотрел на меня глазами продавца диванов, который ждал, что я сломаюсь и возьму этот угловой кожаный с подставками для стаканов за сумму, равную моим трем зарплатам.

– Я никогда и ни за какие деньги, ни за какие «чудо-перспективы» не вернусь туда.

– А что будете делать?

– Что буду делать?

«Ты серьезно?»

– Вернусь к нормальной жизни, вернусь к…

– Алине? Вы же разговаривали с ней. По-моему, она прекрасно справляется без вас.


– Да пош… Это все из-за вас!

– Из-за нас? Ваша жена сама сделала свой выбор. Она недолго оплакивала свою потерю, и мы тут уже ни при чем.

Его слова резали по сердцу тупым лезвием. Я чувствовал, как щиплет нос от вновь подступающих слез, но плакать больше не собирался, тем более при нем.

– Тогда я просто вернусь к нормальной жизни.

– И кем вы будете? Вас больше нет в этом мире.

– Чего-чего?

– Видите ли, по правилам тюрьмы, вся информация о человеке, подписавшем контракт, уничтожается. Его имя, история, вся его прошлая жизнь, как и он сам, исчезают.

– Да вы издеваетесь?

– Это было в вашем контракте, где-то ближе к концу.

– Плевать! Я просто пойду и объясню всем, что я жив и со мной все в порядке, документы восстановить не сложно.

– Вы мертвы, ваше тело присыпано землей на городском кладбище. Нельзя просто взять и восстать из мертвых, вам этого просто не позволят.

– Да что же это такое? Хотите сказать, у меня нет выбора? – Желание убить его куда-то исчезло, вернулось старое доброе желание бежать. Уносить ноги подальше от этого человека.

«Они не оставят меня в покое никогда».

– Ну почему же, выбор есть всегда. Можете попробовать жить в социуме как его самая последняя ступень. Спать где придется, питаться чем придется. Большего, увы, вам достичь не удастся.

Он помолчал, дав мне переварить эту фразу, а затем продолжил:

– Или можете стать кем-то очень значимым. Куда важнее, чем до того момента, как попали к нам. Решать вам.

Он встал со стула и шагнул к выходу. Сейчас был тот самый момент, чтобы напасть, размозжить череп этому ублюдку. Но запал куда-то выветрился вместе со всем стремлением к жизни.

«Я ни за что не вернусь, а они никогда не отстанут от меня. Видимо, у меня действительно нет выбора».

Я измерил шагами комнату, дочитал до конца газету, вытащил все соринки из глаз.

«Почему у меня до сих пор не взяли анализы?»

Мой взгляд то и дело возвращался к стулу, где недавно сидел инженер. Сейчас на его месте лежала роковая стопка бумажек. Я не подходил к ней ближе чем на метр, опасливо отводя взгляд, чтобы не увидеть написанного, будто буквы могли отравить меня или заразить смертельной болезнью.

«Тюрьмы для мертвых строят живые», – эти слова не выходили у меня из головы.

Я нужен им, пока жив. Рука сама скользнула по кровати и вытащила простыню. Вторая рука помогла разорвать ткань и скрутить в прочный канат. Все, что происходило в следующую минуту, было окутано туманом, но туман не расползался по комнате и не оставался влажной пленкой на коже. Он был лишь в моей голове. Люстр в палатах не бывает, но под потолком встречаются старые трубы отопления, которые при замене на новые почему-то иногда не срезают.

«Тюремный договор работает, если ты находишься в тюрьме», – заевшей пластинкой крутились в голове слова.

«Они ничего мне не сделают, их долбаный договор здесь бессилен».

Взяв стул за спинку, я понес его к стене, полный уверенности в своих действиях. Нескрепленный договор соскользнул, и листки с текстом, подхваченные потоком воздуха, закрутились, а затем медленно, качаясь на невидимых волнах, опустились на пол возле кровати.

Я никогда раньше не делал удавок, поэтому просто обернул простынью несколько раз вокруг шеи, а другой конец затянул потуже, как только смог, на трубе.

«Может, все-таки имеет смысл попробовать поговорить с Алиной?»

Перед глазами мелькал образ жены, почему-то она смотрела на меня зареванными глазами и уставшая. Такой она встретила меня в последний раз.

«Я ведь даже не попытался. Хотя какой смысл? Она не бросит свою семью. Алина всегда говорила о том, что хочет ребенка, а я… Я ведь мог быть отцом этого малыша, мог бы играть с ним в какую-нибудь скучную ерунду, ходить на эти дурацкие прогулки, торчать в душных больницах с кучей других ревущих молокососов, вытирать ему сопли в магазинах. Теперь это не кажется таким противным, не кажется глупым, как раньше. Алина всегда мечтала об этом, намекала, а я лишь делал вид, что не слушаю, и менял тему. Какой же я был тупой…»

В воздухе еще висел аромат лекарств, перемешанный с запахом остывающего пота и еще чего-то очень знакомого. Я вдыхал полной грудью, чтобы распознать этот запах, но не мог.

«Перед смертью не надышишься», – прозвучал в голове голос какого-то литературного героя.

Я закрыл глаза на миг, как делал всегда, собираясь совершить что-то необычайно рисковое, то, в чем не уверен до конца. Подогнув ноги, я услышал, как, натягиваясь, заскрипела веревка, но не оборвалась. Запах.

«Они никогда не оставят меня в покое, каждый мой шаг, каждое мое слово у них на контроле, но не моя жизнь, хрена с два! Я сам решаю за себя, сам!»

Наконец, чувствуя, что могу полностью доверить скрученной ткани такой ответственный момент, я толкнул ногами стул, чтобы у меня не было возможности передумать. Стул с грохотом ударился о пол, и этот предсмертный стук отозвался эхом где-то в сердце. Запах.

Веревка сработала. Она крепко, несмотря на то, как небрежно была сделана, стянула горло и моментально перекрыла доступ воздуха к легким. Наступила резкая паника, и тело независимо от моих желаний принялось бороться за жизнь. Руки тянулись к веревке, чтобы подтянуться, но мозг старался быть сильным и четко твердил: «Терпи, терпи, мать твою!»

Секунда, вторая, третья.