Трон из костей дракона

— Хорошо. И пока будешь в Эрнистире, постарайся что-нибудь узнать о местонахождении Джошуа. Наглимунд наводнен моими шпионами, но оттуда нет вестей. Возможно, что мой вероломный брат отправился прямо к Ллуту. Может быть даже, что это именно он разжигает глупое упорство эрнистирийца.

— Я буду вашим глазом и вашей рукой, мой король.

— Прошу позволения сказать, король Элиас, — Прейратс поднял палец.

— Говори, священник.

— Я предложил бы также, чтобы добрый Утаньят проследил и за мальчишкой, шпионом Моргенса. Это подкрепит силы Фенгбальда. Мне нужен этот мальчишка, ваше величество. Какой прок убивать змею, если змееныш остается на свободе?

— Я найду маленькую гадюку, — ухмыльнулся Гутвульф. — Я с наслаждением раздавлю ее каблуком.

— Нет! — закричал Элиас, удивив Гутвульфа своей горячностью. — Нет! Шпиона и любого из его спутников надо живыми доставить в Хейхолт. У нас к ним много вопросов. — Элиас, как будто смущенный собственной пылкостью, обратил почти умоляющий взгляд к старому другу. — Ведь ты понимаешь меня?

— Конечно, ваше величество, — быстро ответил Гутвульф.

— Они должны еще дышать, когда прибудут в замок, — сказал Прейратс. Он был спокоен, как пекарь, говорящий о муке. — Тогда мы узнаем все.

— Довольно! — Элиас откинулся назад. Граф с удивлением заметил капли пота, жемчужинами покрывшие лоб короля. Сам Гутвульф дрожал от холода. — Ступай, старый друг. Ступай. Привези мне дань от Ллута, а не привезешь, я отправлю тебя за его головой. Ступай.

— Да хранит вас Господь, ваше величество.

Гутвульф снова опустился на одно колено, потом поднялся на ноги и стал пятиться к двери. Знамена над его головой шевелил ветер. В мерцающем свете факелов геральдические звери, казалось, исполняют какой-то причудливый танец.

Гутвульф встретил Фенгбальда в вестибюле. Граф Фальширский смыл с себя дорожную пыль и выглядел крайне импозантно в бархатном камзоле с фамильным серебряным орлом, вышитым на груди.

— Хо, Гутвульф, видел ты его? — спросил он.

Граф Утаньятский кивнул.

— Да, и ты увидишь тоже. Будь оно проклято! Если кто и нуждается в свежем морском воздухе, так это он, а вовсе не Мириамель. Он выглядит… черт его знает, он выглядит чертовски больным. А в тронном зале холодно, как зимой в Риммергарде.

— Значит это правда? — угрюмо спросил Фенгбальд. — Насчет принцессы. Я так надеялся, что он передумает.

— Отбыла на запад, к морю. Похоже, что тебе придется повременить со свадьбой, — ухмыльнулся Гутвульф. — Да ты подыщешь себе что-нибудь, пока принцесса не вернется, не волнуйся.

— Дело не в этом, — Фенгбальд скривился, как будто наелся кислятины. — Мне просто кажется, что он не собирается выполнять обещание. Я слышал, что никто ничего не знал о ее болезни, пока она не уехала.

— Ты зря беспокоишься, — сказал Гутвульф. — Женские штучки! Элиасу нужен наследник. Радуйся, что ты больше соответствуешь его представлениям о зяте, чем я. — Гутвульф обнажил зубы в насмешливой улыбке. — Я поехал бы в Меремунд и забрал бы ее. — Он поднял руку в ироническом приветствии и удалился, покинув Фенгбальда перед дверью тронного зала





* * *


Даже глядя из дальнего конца коридора, она поняла, что это граф Фенгбальд и что он в плохом настроении. То, как он шел, как размахивал руками, словно мальчик, которого выгнали из-за стола, и громкий, нарочитый стук его каблуков по каменному полу — трубили об этом на всю округу.

Она протянула руку и дернула Джил за локоть. Девушка подняла коровьи глаза в полной уверенности, что она сделала что-то не так. Рейчел махнула рукой в сторону приближающегося графа Фальширского.

— Убери-ка ты эту лохань, девочка. — Рейчел отобрала у нее швабру. Лохань с мыльной водой стояла посреди коридора, как раз на пути раздраженного аристократа.

— Поторопись, глупая девчонка! — тревожно прошипела Рейчел. Сказав это, Рейчел тотчас же поняла, что ошиблась. Фенгбальд заранее ругался, готовый к сердитому рыку. Джил засуетилась в бестолковой спешке, лохань выскользнула из ее мокрых пальцев и с громким стуком ударилась об пол. Мыльная вода разлилась по коридору. Подошедший Фенгбальд ступил в лужу, потерял равновесие, замахал руками и ухватился за драпировку на стене, стараясь удержаться. Рейчел беспомощно смотрела на все это, содрогаясь от ужасного предчувствия. К счастью, драпировка дала графу возможность восстановить равновесие, но секундой позже гобелен оторвался от стены и мягко плюхнулся в мыльную пену.

Рейчел увидела покрасневшее лицо графа Фальширского и повернулась к Джил.

— Убирайся, ты, неуклюжая корова! А ну быстро! — Джил безнадежно взглянула на Фенгбальда и бросилась бежать, скорбно виляя толстым задом.

— А ну вернись, шлюха! — завопил Фенгбальд, его подбородок трясся от ярости. Длинные черные волосы графа растрепались и упали на глаза. — Я рассчитаюсь с этой… с этой!..

Рейчел, не сводя с графа настороженного взгляда, нагнулась и подняла намокший гобелен. Она никак не могла повесить его обратно, так что пришлось молча стоять и следить, как капает вода с мокрой ткани. Фенгбальд все больше ярился.

— Нет, ты посмотри на мои сапоги! Я перережу горло этой грязной суке! — Граф внезапно посмотрел на Рейчел тяжелым взглядом. — Как ты посмела отослать ее?

Рейчел опустила глаза. Это было нетрудно, потому что молодой вельможа почти на целый фут был выше ее.

— Извините, мой лорд, — сказала она. Подлинный страх придал оттенок убедительности ее голосу. — Она глупая девчонка, господин, и ее побьют за это, но я главная горничная, господин, так что я отвечаю за нее, и я сожалею. Я очень, очень сожалею.

Некоторое время Фенгбальд молчал, потом прищурился и быстро, как молния, ударил Рейчел по лицу. Она прижала ладонь к красному пятну на щеке, расползающемуся, подобно грязной воде на каменных плитах.

— Тогда передай этой толстой шлюхе, — рявкнул Фенгбальд, — если она еще раз попадется мне на глаза, я сверну ей шею. — Он одарил главную горничную последним презрительным взглядом и удалился, оставив после себя только мокрые следы быстрых шагов на каменных плитах.

Так бы он и сделал, это уж точно, думала Рейчел несколько позже, сидя на кровати с мокрой тряпкой, прижатой к горящей щеке. В спальне горничных напротив рыдала Джил. Рейчел не могла даже накричать на нее. Вид распухающего лица главной горничной был достаточным наказанием, и не удивительно, что это ввергло мягкосердечную неуклюжую девушку в бурную истерику.


Милостивые Риаппа и Пелиппа, лучше дважды снести пощечину, чем слушать ее рев.

Рейчел легла на жесткую постель — она специально подкладывала доски из-за болей в спине — и натянула одеяло на голову, чтобы заглушить рыдания горничной.

Закутавшись в одеяло, она чувствовала, как ее дыхание согревает холодную постель.

Наверное, примерно так себя чувствует белье в корзине, подумала она и тут же выбранила себя за сказанную глупость. Ты становишься старухой, Рейчел, глупой бесполезной старухой. Неожиданно к ее глазам подступили слезы, первые слезы с тех пор, как она узнала о Саймоне.

Я просто ужасно устала. Иногда мне кажется, что я так и умру однажды, как сломанная метла упаду к ногам этих молодых чудовищ — ходят по моему замку, обращаются с нами, как со скотом, — и они выметут меня вместе с мусором. Так устала… если бы только… если бы…

Воздух под одеялом был горячим и душным. Она перестала плакать — в конце концов, что проку в слезах? Оставим их глупым легкомысленным девушкам. Она засыпала, погружаясь в настойчивый сон, как в мягкую, теплую воду.

Во сне Саймон не умер, не погиб в ужасном пламени, забравшем и Моргенса, и нескольких стражников, пытавшихся погасить огонь. Даже граф Брейугар погиб тогда, раздавленный упавшей крышей… Нет, Саймон был жив и здоров. Что-то в нем изменилось, Рейчел не знала точно, что — взгляд, ожесточившийся подбородок?

Но это не имело значения. Это был живой Саймон, и сердце Рейчел снова забилось у нее в груди. Она видела бедного умершего мальчика, ее умершего мальчика — разве не она вырастила его вместо матери? Его просто жестоко отняли у нее! — и он стоял посреди сверкающего белого мира и смотрел на огромное белое дерево, которое тянулось к небу, как лестница к Господнему трону. Он стоял твердо, откинув голову, устремив глаза к небу, но Рейчел не могла не заметить, что его волосы, густая рыжая копна, очень нуждаются в стрижке… Что ж, она проследит за этим… обязательно… мальчику нужна твердая рука.

Когда она проснулась и, откинув одеяло, в страхе обнаружила вокруг темноту — темноту вечера на этот раз — тяжесть потери и тоска вернулись, обрушившись на нее, как мокрый гобелен. Она села, а потом медленно поднялась на ноги.

Совершенно сухая тряпка с ее щеки упала на пол. Никто не позвал ее за то время, пока она изнемогала от горя, как трепещущая маленькая девочка, никто не зашел к ней. У тебя сегодня еще много дел, Рейчел, напомнила она себе, и никакого отдыха по эту сторону неба.



Барабан отгремел, и музыкант, игравший на лютне, взял нежный аккорд, прежде чем пропеть последний стих.

И вот моя леди явилась на зов,

В шелках от шляпки до башмачков.

Ты станешь моей госпожой, но гляди,

В чертог Эметтина скорей приходи.





Музыкант закончил печальным перебором и поклонился. Герцог Леобардис горячо зааплодировал.

— Чертог Эметтина! — сказал он Эолеру, графу Над Муллаха, удостоившему певца несколькими официальными хлопками. Втайне эрнистириец был уверен, что слыхивал песни и получше. Его не очень-то воодушевляли любовные баллады, пользующиеся бешеным успехом при наббанайском дворе.

— Я так люблю эту песню! — улыбнулся герцог. Его длинные седые волосы и ярко-розовые щечки придавали ему вид любимого двоюродного дедушки, что пьет слишком много крепкого на Эйдонитских праздниках, а потом учит ребятишек свистеть. Только развевающиеся белые одежды, отделанные ляпис-лазурью, да золотой обруч с перламутровым зимородком на голове выдавали его отличие от всех прочих людей. — Ну, граф Эолер, я думал, что музыка — это живая кровь Тайга.

Разве Ллут не называет себя больше покровителем арфистов, да еще величайшим покровителем арфистов в Светлом Арде? Эрнистир ведь всегда считался домом музыкантов… — Герцог перегнулся через подлокотник своего небесно-голубого кресла, чтобы погладить руку Эолера.

— Это правда, король Ллут никогда не отсылает своих арфистов, — согласился Эолер. — Прошу простить меня, если я кажусь озабоченным, это ни в коей мере не ваша вина, герцог. Я никогда не забуду вашу доброту. Но я должен признать, что все еще встревожен событиями, которые мы с вами ранее обсуждали.

В добрых голубых глазах герцога появилось участие.

— Я уже говорил вам, мой Эолер, крепитесь, для таких вещей нужно время. Ожидание всегда утомительно и неприятно, но тут уж ничего не поделаешь. — Леобардис жестом отпустил музыканта, который все это время терпеливо ждал, опустившись на одно колено. Музыкант поднялся, поклонился и двинулся прочь.

Оборки его фантастического наряда колыхались, когда он с облегчением присоединился к группе придворных, тоже разодетых в роскошные одеяния. Дамы дополняли изысканные туалеты экзотическими шляпками, украшенными крыльями морских птиц и плавниками сверкающих рыб, разумеется, искусственными. Самые разные цвета украшали тронный зал и одежды придворных: со вкусом подобранные голубые, желтые, бежевые, розовые, белые и морской волны. Казалось, что дворец выстроен из разноцветных морских камешков, до блеска приглаженных мягкой рукой океана.

За спинами лордов и леди двора, напротив кресла герцога, в высокие сводчатые окна было видно зеленое, переливающееся, залитое ярким солнечным светом море. Океан, неустанно бившийся о пенистый мыс, на котором и был воздвигнут герцогский дворец, был живым, пульсирующим ковром. Весь день, наблюдая за тем, как зеленоватые блики танцуют по поверхности воды, или за тем, как море, вдруг успокоившись, становится тяжелым и прозрачным, подобным нефриту, Эолер подавлял в себе жгучее желание выкинуть из зала кричащих и хихикающих придворных, чтобы они не заслоняли ему прекрасный вид.

— Возможно, вы правы, герцог Леобардис, — сказал наконец Эолер, — иногда надо прекращать разговор, даже когда тема жизненно важная. Когда я сижу здесь, мне кажется, что все мы должны учиться у океана. Ничуть не напрягаясь, он получает все, чего хочет… в конце концов он стирает камни, берега, даже горы.

Эти слова куда больше понравились Леобардису.

— Ах да, море ведь никогда не меняется, правда? И все-таки оно всегда разное.

— Это так, мой лорд. И оно не всегда спокойно, иногда на море бывают бури.

В тот момент, когда удивленный герцог поднял голову, сомневаясь, правильно ли он понял истинный смысл замечания графа, в зал вошел его сын Бенигарис. На ходу он небрежно кивнул раскланивавшимся придворным.

— Герцог, отец мой. Граф Эолер, — сказал он, поклонившись каждому в отдельности. Эолер улыбнулся и протянул руку.

— Рад видеть вас, — сказал эрнистириец.

Бенигарис стал выше ростом, чем был во время последней их встречи, впрочем, тогда сыну герцога было всего семнадцать или восемнадцать лет. Прошло почти два десятилетия, и Эолеру было приятно увидеть, что хотя он и был на добрых восемь лет старше, не у него, а у Бенигариса появилось брюшко. Сын герцога был высоким широкоплечим человеком с очень темными глазами под густыми черными бровями. Он был элегантно одет: подпоясанный камзол и стеганый жилет, словом, он удивительно контрастировал со своим благообразным отцом.

— Хеа, прошло довольно много времени, — согласился Бенигарис. — Я думаю, мы можем поболтать сегодня за ужином. — Голос его показался Эолеру натянутым, как будто сын герцога вовсе не был в восторге от такой перспективы. Бенигарис повернулся к отцу.

— Сир Флурен здесь, он просит встречи с тобой. Он сейчас с камергером.