Твоими молитвами

— Я не осуждаю, — поправила я его. — Пусть и меня после смерти вспоминают весело, а не со слезами на глазах.

— Алина обнаружила ее тело! — яростно произнес Олег Петрович. — А теперь, словно ничего не случилось, рассказывает о том, как нетрезвая подруга раздевалась тут перед чужими мужиками.

— Сколько вам лет, Олег Петрович? — не выдержала я.

— Сорок шесть, — на автомате ответил он и спохватился: — А при чем тут?

— У меня была подруга, я на ее свадьбе была свидетелем. И муж ее был прекрасным человеком. Классные ребята. Тьма друзей-товарищей, отличные отношения со всеми. Хорошие, светлые люди. Поехали в отпуск на машине и погибли в аварии. Но я не могу вспоминать о них, скорбно склонив голову. Вместо грустных мыслей мне лезут в голову воспоминания, Олег Петрович. О том, как мы вместе ездили на шашлыки. О том, как они изображали викингов, соорудив рога из веток, а потом свалились в камыши. О днях рождения, которые они любили отмечать, уходя в трехдневные походы. О том, как смешно танцевали на собственной свадьбе. Мне больно. Мне безумно жаль, Олег Петрович. Но я помню их живыми, и все тут. И не хочу, чтобы было иначе.

— Я понял, — тихо проговорил Олень. — Но при чем тут мой возраст?

— Просто хотела узнать, сколько вам лет, — улыбнулась я.

— А вам, Женя?

— Не дождетесь.

Он покрутил в руках опустевший бокал.

— Марина была мне очень дорога, — сказал он. — Несмотря на то, что я ей был безразличен.

— И теперь вы чувствуете, что никто, кроме вас, не имеет права вспоминать о ней с такой легкостью?

Олег Петрович посмотрел на меня очень внимательно.

— Типа того, — кивнул он. — Но, если честно, любое воспоминание о ней дается мне с трудом.

— Вашу с ней историю никто не трогает, Олег Петрович. Ваше — только ваше, никто этого не отнимет.

— Надеюсь.

Он вдруг спохватился:

— А что же вы ничего не едите, Женя?

Он привстал, обвел взглядом стол и потянулся за тарелкой с сырной нарезкой. Мне пришлось выбирать между камамбером и бри. Решила остановиться на последнем.

Пока я нанизывала на вилку кусочек сыра, Олег Петрович не сводил с меня глаз.

Ну, прямо как крестьянка, встретившая своего мужика с сенокоса и подавшая ему миску борща и деревянную ложку. С такой нежностью смотрят на кормильца, опору, защитника.

Под его взглядом я, конечно, старалась изображать из себя голодного человека, который забыл о том, что он голодный, но теперь очень благодарен тому, кто ему об этом напомнил.

В общем, бдительность Оленя я ненадолго усыпила.

Но вынести его назойливую опеку было адски трудно. В какой-то момент захотелось положить ноги на стол, опрокинуть стакан водяры, рыгнуть и, закурив, выпустить ему дым прямо в лицо. Лишь бы отстал.

— Вы очень мне помогли, Женя. Думаю, я смогу поделиться с вами кое-чем, — вдруг вкрадчиво произнес он.

Решил пооткровенничать? Да неужели? Кажется, сейчас мне предстояло услышать что-то весьма интересное. Я тут же отложила вилку.

— Мне известна причина, по которой Марина покончила с собой, — будничным тоном произнес Олег Петрович.

— Да вы что?!

От входной двери донеслись знакомые голоса — возвращались Иван и Алина.

Олег Петрович тут же откачнулся от меня в сторону, сделав постное лицо.

— Жаль, — быстро проговорил он. — Ну ладно. Видно, не судьба.





Глава 6




Что? Не судьба? Я потеряла дар речи. Потом посмотрела на парочку, преспокойно рассаживающуюся по своим местам.

Ох, как же вы не вовремя, ребята!


Было понятно, что мне удалось обойти острые углы и настроить Оленя на позитивную волну. Это же просто удача. Во всяком случае, вернувшихся ребят он встретил без раздражения на лице. Или мастерски притворился.

— Так, теперь моя очередь, — заявила я и поднялась со стула. — Алин, не угостишь сигаретой? Я так и не разжилась. Олег Петрович, составите компанию?

— А… да. Да, разумеется, — ответил он и с готовностью поднялся со стула.

Под удивленными взглядами молодежи мы покинули пивной бар и завернули за угол, где нас никто не мог увидеть.

— Не курю, — сообщил он.

— И я не особенно увлекаюсь, — призналась я. — Но хочу вас выслушать.

— Откуда такое рвение? — усмехнулся он.

— Оттуда, откуда и ваше желание поделиться со мной. Рассказывайте.

Мой собеседник не слишком долго раздумывал:

— У Марины был роман с нашим начальником, — сказал он. — Потом он ее бросил, а она не смогла это пережить.

— Вы серьезно?

— А что тут удивительного?

В его голосе чувствовалось раздражение. Минуту назад его не было, а сейчас «включил» на полную. Нужно было успеть выведать хоть что-то до тех пор, пока он не слишком разозлился.

— С каким начальником у нее был роман? — спросила я. — С Малаховым или с Савостиным? Или с кем-то еще?

Мне были известны такие подробности, но я хотела услышать версию Олега Петровича.

— Савостин — не начальник, — поправил меня Олень. — Он приблуда, протеже и смазливый канцелярист. Он ничего не решает, только разыгрывает из себя важного человека. Ничего, и его с постамента сбросят. Если я верно понял, то господин Малахов приболел?

— Да, он на больничном, мне его зам сказал, — ответила я.

— Карма, — с удовольствием отметил Олень. — Давно пора.

— Да почему же вы их так не любите? — не выдержала я. — Что, они вам где-то дорогу перешли?

— Потому что не умеют работать, хамят и мнят из себя черт-те что. — Олег Петрович прямо-таки выплевывал слова. — Думайте что хотите, Женя, но вы тут человек новый, многого не знаете.

«Если бы Савостин услышал твои слова, он бы тебя по стенке размазал, — подумала я. — А Миша Малахов ему бы помог. Но спасибо за откровенность, коллега».

— Значит, Марина крутила с Малаховым, — пробормотала я. — Вы об этом хотели сказать? Начальник и секретарь. Такое часто происходит.

— Я не хочу без надобности склонять ее имя, но боюсь, что вы можете услышать о ней много интересного. Только все это будет ложью. Это Малахов крутил с ней, а не она с ним, — внес ясность Олег Петрович. — Запудрил мозги, завлек, использовал, а после всего выбросил на свалку, как пару старых ботинок. Мариночка была красивой, но глупой. По-женски глупенькой, понимаете? Она вцепилась в него руками и ногами, пыталась удержать, но было поздно. Он уже изменил ей с какой-то другой женщиной. Марина страдала. Она пыталась восстановиться, забыть, но у нее не получилось. Не выдержала. Малахов причинил ей столько боли, что она предпочла оставить этот мир. Вот так вот.

Мама дорогая, да это же целый сериал, который мне только что описали в двух словах. Олень знал столько подробностей, словно сам написал сценарий.

— Марина сама вам все это рассказала? Делилась с вами своими переживаниями? — осторожно спросила я, боясь, что Олег Петрович психанет, как при разговоре с Алиной, и замолчит навеки.

Но он только покачал головой:

— Ни слова не сказала.

— Но, простите, откуда тогда все это? Ее страдания, ее бросили, она не выдержала. Откуда вам это известно?

— Все происходило на моих глазах, — ответил Олег Петрович. — Я был случайным свидетелем некоторых моментов и сделал выводы.

— Они могли быть ошибочными.

— Не думайте, что я пытаюсь очернить Михаила Егоровича или Андрея Максимовича, — пренебрежительным тоном произнес Олень, — но я слишком давно работаю на фабрике. Прежде пост Малахова занимал достойнейший человек. Отдал предприятию тридцать с лишним лет. А потом его сместили из-за возраста. А теперь что? На его место пришел какой-то… и друга такого же своим заместителем сделал.

— Вы всем недовольны, уж простите, Олег Петрович, — вырвалось у меня. — Не понимаю я вас.

— Ай, — махнул рукой Олег Петрович и устремил взгляд в сторону проспекта. — Все вы понимаете. И поддерживаете весь этот дурдом. Нехорошо, Женя. Очень нехорошо.

Только и не хватало слов: «Будешь наказана».

Такой демонстративной неприязни я не ожидала. Хорошо, что я работала с этим Оленем всего пару дней.

Боже мой, сколько злобы, сколько ненависти! И эти его слова о Марине. Эти выводы, которые Олень сделал в одно лицо и свято в них поверил! Все смешал в кучу: самоубийство, нового начальника, раздражение к молодым людям, которые проводят каждый день рядом с ним. Накипело у мужика. Стоит ли верить чему-то из того, о чем он говорит? А может, это в нем выпитое вино забурлило, а так-то он ничего такой дядька?

Что-то мне подсказывало, что и человек из него так себе.