Увертюра

Садиться, впрочем, Арина, разумеется, не стала — не из-за четырех же нот.

Протянула руку, как можно тщательнее проиграла составленную из имен последовательность — фа, до, ля, ре, — стараясь выдерживать длительности (если странные прически обозначали именно нотные флажки).

— Не могу опознать произведение. Может быть, вы поможете?

— Можно еще раз? — попросил Антон Павлович.

Арина повторила.

Профессор нахмурился, пожевал губами:

— Именно с такими длительностями?

Она кивнула, подумав, что если уж считать тела жертв нотами, то их дикие прически не могут означать ничего другого, кроме как обозначающий длительность флажок. Поэтому — да, именно с такими длительностями.

— Знаете, вот так сразу что-то ничего и не приходит в голову. Это должно быть известное произведение, я правильно понимаю?

Арина пожала плечами:

— Не знаю. Может быть, и нет. Но, безусловно, это произведение чем-то очень значимо — и именно в музыкальном смысле — для… — она замялась. — Для одного из фигурантов одного из расследуемых сейчас дел, — выразилась она максимально обтекаемо.

Конечно, был риск, что дружелюбный толстячок догадается, о каком именно деле идет речь. Но, если подумать, ну и что, даже если? Хотя сомнительно, чтобы догадался: о «деле Красильщика» писали не много. Ведущие СМИ удалось «попридержать», «желтым» же изданиям просто перекрыли доступ к информации. Даже «Питерский вестник», старательно выжимающий все что можно из своего «особого» положения, публиковал в виде «откровений» лишь бессодержательные домыслы. О прочих и говорить не стоило. Да и вряд ли этот профессор читает желтую прессу или следит за фантазиями сетевых блогеров. Связь же «Красильщика» с музыкой пришла пока в голову, кажется, одной только Арине.

Тяжелая дверь класса распахнулась, и на пороге явилась яркая стройная брюнетка в красном брючном костюме. Арине некстати вспомнился вычитанный где-то совет модного стилиста: если в вашем гардеробе есть красный брючный костюм. вы можете быть уверены, что готовы к любым неожиданностям.

Этой брюнетке, с ее блестящими, высоко поднятыми волосами, открывающими высокую шею, для уверенности не были нужны никакие дополнительные подтверждения. И красный цвет костюма не притворялся ни рубином, ни клюквенным ликером, ни какой-нибудь «благородно тусклой» марсалой — он открыто и честно полыхал алым. На вид даме было не больше тридцати. Сколько на самом деле, Арина думать не стала. Да хоть шестьдесят! Для таких женщин возраст не имеет значения.

— Мирра Михайловна! — радостно всплеснул руками Антон Павлович и, повернувшись к Арине, добавил. — Вот это и есть профессор Тома! Наша очаровательная Мирра Михайловна, самый молодой профессор, краса и гордость…

— Ай, брось, Антон Палыч! — отмахнулась краса и гордость. — Что это у вас тут? Я кому-то понадобилась?

— Да не именно ты, но вот, гости из следственного комитета хотят…

— Сыщики? — Мирра Михайловна вздернула недоуменно бровь. — У нас что-то случилось? Опять в общежитии мальчишки набедокурили?

— Мирра Михайловна у нас замдекана по работе со студентами, — гордо сообщил профессор Васильев Арине, словно это была его личная заслуга. — Нет, Мирра Михайловна, твои подопечные вроде пока ничего не начудили. Арина — из следственного комитета, им требуется музыкальная консультация.

— Музыкальная? Следственному комитету?

Не дожидаясь приглашения, Арина проиграла странную свою мелодию еще раз:

— Что это за произведение?

Брюнетка покачала головой:

— Нет… хотя… знаете, что-то такое, кажется… погодите, — она нахмурилась, потянулась к клавишам, проиграла мотив. — Да, точно. Это на приемных экзаменах было, точнее, на прослушивании по композиции. Антон Палыч, ты-то почему не узнал? Ты же вместе со мной в комиссии сидел, разве нет?

Васильев усмехнулся:

— Ты вспомни, сколько там было этих юных дарований. Мы же все менялись, иначе никаких сил бы не хватило. Скорее всего, я просто этого не слышал.

— Может быть, может быть, — согласилась Мирра Михайловна, задумчиво проигрывая четыре ноты — и еще раз, и еще.

— А вы помните, кто именно играл… вот это? — с робкой надеждой поинтересовалась Арина, боясь, что услышит что-то вроде: мы же музыканты, мы музыку запоминаем, а люди так, приложение к ней.

Но профессорша улыбнулась:

— Помню, конечно. Мальчик такой… невзрачный. Ничего особенного. И играл бледненько, и опус представил пресненький. Хотя и с претензиями. То есть на вид ярко, эффектно, а по сути пенопласт без цвета, вкуса и запаха. Знаете, как бывает: а понарисую-ка я все поперек, то-то все ахнут. Введу в партитуру вместо тромбона звуки автомобильных тормозов, к примеру. Или сыграю на рояле локтем. Среди юных дарований таких любителей пооригинальничать каждый второй. Хотя, — она улыбнулась, — никаких открытий в этом нет, все это уже было. Моцарт в одной из своих пьес использовал нос — потому что ему очень нужны были ноты посередине клавиатуры, когда и левая и правая рука заняты. Только Моцарт не пытался все это выдать за новое направление в музыке или что-нибудь в этом роде. Просто именно для этой мелодии ему понадобилось — я сказала бы даже пришлось — использовать нос. Сперва мысль — мелодия то есть, потом — реализация. И автомобильные клаксоны — не новость, и полная тишина вместо звуков — тоже.

— Я недавно ехала по вечернему Питеру, и мне вдруг показалось, что все эти огни — это же симфонический оркестр! Разноцветные окна — группа струнных, фары и габариты — духовые… только с витринами не понятно… Ох, простите, я вас перебила.

— Ничего-ничего, — ослепительно, но в то же время очень дружелюбно улыбнулась Мирра Михайловна. — Отличный пример. Будь вы музыкантом, вы, быть может, написали «Симфонию ночного города». И кто знает, какие инструменты вы бы в ней использовали. Я вот тоже не знаю, что должно соответствовать витринам. Может быть, сразу группа роялей? Не один рояль, а несколько? Или, чего мелочиться, десяток специально изготовленных стиральных досок? Или крики павлинов? А звездное небо над городскими огнями? Арфы? Или хор? Очень, очень интересно. Но стремление к оригинальности ради самой оригинальности — это бессмысленно и бесперспективно. За таким эпатажем — ничего, кроме пустоты. Собственно, делать что-то принципиально вопреки традициям — это вообще не продуктивное направление.

— То есть, делать надо непременно в консонансе? — щегольнула Арина термином. — Диссонанс не катит вообще?

— Ну почему же, — еще ласковее улыбнулась Мирра Михайловна. — Диссонанс вполне катит, даже то, что со стороны кажется полной какофонией, даже с автомобильными гудками и скрежетом тормозов — все это тоже вполне может быть… как бы это поточнее… настоящим. Как в вашей идее про симфонию городских огней. Только какофония эта должна быть на самом деле гармонией — ну, не знаю, с душой композитора, что ли. А если раздрай ради собственно раздрая — это и есть пустышка.

— И этот мальчик был пустышкой?

— В общем, да. Погодите-погодите, как же это его опус назывался-то? А! Вспомнила! Увертюра «Черный свет»! Представьте себе! Я спрашиваю: к чему увертюра-то? А он даже как будто обиделся: почему непременно к чему-то? Есть же и самостоятельные, концертные. Ну да, и даже немало. Но тут мы возвращаемся к предыдущей мысли. Сперва должна быть некая захватившая композитора идея — и лишь потом ее воплощение. А с ходу называть свой опус увертюрой… нет, понятно, почему — эдакая декларация о создании нового направления в музыке. Или даже новой музыки. Декларация, понимаете?

— И как этого юного гения звали?


— Не помню. Вроде странно как-то. Хотя нынче каких только имен не дают. У меня на первом курсе и Пафнутий есть, и Семирамида, и даже Альфонс. Что должно быть в голове у мамы, которая называет сына Альфонсом?

Вспомнив Иренея, Арина подавила смешок. Да, редкие имена нынче, что называется, в тренде. Харитон, к примеру. Как тот курьер из редакции «Питерского вестника». Вот будет забавно, если это он. А что? Провалился в консерваторию, пошел работать курьером, почему нет?

— Фамилию тем более не помните?

Профессорша слегка нахмурилась:

— Вот фамилия какая-то простая была. Ну не Иванов, конечно, но… Знаете что? Пойдемте-ка в приемную комиссию сходим, думаю, документы еще не чистили. Или погодите, я попробую позвонить…

— Так приемная комиссия разве еще работает? — удивилась Арина.

— Ну а как же! — Мирра Михайловна потыкала в экран смартфона, приложила к уху, на лице появилось сосредоточенно-выжидательное выражение, но говорить она не переставала. — Вы думаете, после окончания вступительных экзаменов приемная комиссия сразу закрывается? Нет-нет. Им еще недели две, не меньше, завалы разгребать. Хотя вот именно сейчас там, возможно, уже и пусто, не отвечает телефон, — профессорша поглядела на часы, нахмурилась. — Пойдемте проверим. Может, Лида просто вышла ненадолго. Ну хоть попробуем. Если не повезет, тогда в понедельник.

Но не успела она потянуть тяжелую дверь, как та распахнулась сама.

— Мам, папа сказал, что его вахта закончилась, твоя очередь, а у него дела, — коренастый, имбирно-рыжий мальчишка говорил самым серьезным голосом, но в глазах плясали ехидные чертики.

Девочка возвышалась над ним на голову — тоненькая, темноглазая, очень похожая на мать.

Мирра Михайловна схватила обоих детей в охапку, прижала, быстро поцеловала обе макушки — имбирную и темно-каштановую — и выпрямилась, снова превратившись в строгого профессора.

— Как же вас пропустили?

— Подумаешь? — высокомерно фыркнул мальчишка.

— Как всегда, — девочка улыбнулась краешком губ.

Про таких говорят «копия матери», подумала Арина. А мальчишка, должно быть, в отца пошел.

— Чарли! Милена! — сказала Мирра Михайловна тем самым, должно быть, тоном, каким обращалась к своим студентам. — Мне еще нужно кое-что сделать, а вам придется меня подождать. Антон Палыч, присмотришь?

— Чего за нами присматривать, мы что, маленькие?

— И правда, Мирра, чего за ними присматривать, — улыбнулся ее коллега. — Мы просто поиграем немного.

— В зоопарк? — требовательно спросил мальчик. Девочка молчала, но улыбалась.

Мирра Михайловна тоже улыбалась. И дверь за собой и Ариной закрывала медленно, будто нехотя.

Там раздались медленные басовые ноты.

— Это кто? — спросил Антон Павлович.

— Медведь? — не совсем уверенно предположил голос Чарли.

Дверь закрылась, отсекая все звуки.

Арина считала, что она ходит быстро, мама вечно одергивала «не несись, как на пожар», а Виталик подсмеивался «мы гуляем или за кем-то гонимся?» К большинству людей ей приходилось подлаживаться, усилием воли замедлять привычный темп до «общечеловеческого». Приноровляться к Мирре Михайловне не пришлось. На своих трехдюймовых каблуках она летела вперед так, что Арина в кроссовках едва за ней успевала. Из-за внезапных поворотов она даже отстала. Чуть-чуть, на полшага — чтобы не пролетать мимо.

После очередного поворота Мирра Михайловна вдруг остановилась.

— Ах ты, господи! — и показала куда-то вперед и вверх, где тускло подмигивал красный глазок сигнализации. — Значит, Лида ушла уже, теперь только в понедельник… Простите, Арина. Хотела бы помочь, но…

— Да что вы! Вы уже помогли. Очень.

Когда они вернулись в аудиторию с табличкой «Класс профессора Тома М. М.», дети кинулись к матери:

— Ты все? Пойдем! Ну идем же! Скоро темно уже будет!

Мирра Михайловна улыбнулась — всем сразу:

— Идем, идем, обормотики мои! До завтра, Антон Палыч! До свидания, Арина Марковна, надеюсь, в понедельник смогу быть более полезной.

Улыбка и сопровождавший ее кивок были такими царственными, что высокая прическа, похожая на узкую морскую раковину из черных, очень блестящих волос, показалась Арине короной. Какая-то неясная мысль возникала при взгляде на эту «корону».

— Мирра Михайловна, — наконец решилась она. — Мы с вами раньше не могли встречаться?

«Корона» опять качнулась:

— Не думаю… — медленно проговорила профессорша. — У меня неплохая зрительная память.

Она не сказала «прекрасная» или «превосходная», мысленно отметила Арина, — всего лишь «неплохая». Классическое преуменьшение профессионала, Арине Мирра Михайловна нравилась. И Антон Павлович — тоже. Какие-то они были… совсем не похожие на небожителей — чего, собственно, ожидаешь от профессоров, тем более музыки.

— Вот, возьмите мою визитку — если что-то вспомните, непременно позвоните, хорошо?