Увертюра

— Не знаю. — Магда пожала плечами. — Наверное…

— А ты не запомнила, что он готовил к прослушиванию в консерватории?

— Он меня выгонял. Не, я слушала, у нас балкон длинный, на две комнаты, удобно. Только я ж не умею пока.

— Ну хоть напеть сможешь?

Магда помычала немного: та-тати-тара-ра-ри. Мелодия в ее исполнении звучала не слишком отчетливо, но это совершенно точно было не «фа-до-ля-ре-ми-ми-ми».

Арина вгляделась в снимок на стене. Девушка смеялась так упоенно, что увидеть за этой «маской комедии» реальное человеческое лицо было трудновато. Лицо же Харитона и вовсе скрывалось за пышными волосами девушки и косо падающей тенью.

— Если хотите, я могу вам ее в электронной форме дать, — неожиданно предложила Магда и добавила, опустив глаза. — Я пересняла. Потихоньку. Думала, он его с собой заберет, а он оставил. Надо? — она вытащила из заднего кармана джинсов смартфон. — У меня тут…

— Очень кстати. Давай, — улыбнулась Арина, доставая свой телефон. — А других фотографий Харитона у тебя там нет, случайно?

— Есть, только не очень хорошие. Я потихоньку снимала. Он не любит фотографироваться. Говорил, что когда станет знаменитым, тогда… а сейчас чего?

Сброшенные с Магдиного телефона снимки Арина рассмотрела уже на улице, пристроившись в густой тени по-осеннему пестрого клена — не исключено, что именно того, что послужил фоном для той фотографии с хохочущей девушкой. Магда, как правило, снимала брата сидящим за пианино. В профиль, с плохим освещением (угол возле двери был самым темным в комнате), с неудобного ракурса — возможно, мать и смогла бы узнать на этих снимках своего сына, но кто-то другой уже вряд ли. Таких среднего роста и телосложения юношей — десять тысяч в одном только Питере. Ай, ладно, утешила Арина сама себя, на крайний случай есть фотография из личного дела в приемной комиссии — и сама же себе удивилась: на какой еще крайний случай? Ясно же, что этот мальчик к ее расследованию отношения не имеет.





* * *


Дом в двух кварталах от канала Грибоедова дышал типичной петербургской мрачностью, а вот квартира оказалась неожиданно чистой и светлой.

— Стефан занимается, девушка, — с холодной улыбкой сообщила круглолицая дама в светло-серых брючках и мягком блекло-вишневом кардигане, из-под которого виднелась ослепительно белая блузка. — Что вам от него нужно?

Откуда-то слева доносились быстрые рояльные пассажи.

— Мне нужно с ним поговорить, — так же холодно улыбнулась Арина. — Я из Следственного комитета.

Лед в голубых глазах ощутимо подтаял.

— О! Простите, мне и в голову не могло прийти… Проходите! Меня зовут Илона Арнольдовна. Наконец-то соответствующие органы заинтересовались тем, что творится в… — она запнулась. — В некоторых организациях.

Ну да, ну да, мысленно усмехнулась Арина, злые консерваторские профессора сговорились, чтобы не допустить твоего сыночка в музыкальное сообщество, но ты еще не оставляешь надежды, поэтому назвать «врагов» вслух остерегаешься.

— Боюсь, я по другому вопросу, — она улыбнулась одними губами. — Мне нужно поговорить со Стефаном о некоторых подробностях прослушивания.

— О творческом конкурсе? — дама нахмурилась. — Вряд ли стоит… Мальчику тяжело об этом вспоминать…

— Мам! — из глубины коридора появился полноватый юноша в просторной белой рубашке навыпуск. Глаза его, такие же голубые, как у матери, смотрели, в отличие от нее, почти весело. — Со мной не случится истерики или обморока, я не нервическая барышня девятнадцатого века. Я даже корсетов не ношу.

— Но тебе нужно заниматься. А это тебя может расстроить.

— Мам, про расстроить я уже сказал. А про нужно заниматься… Вряд ли представитель… следственного комитета, правильно? Вряд ли представители следственного комитета ходят по квартирам для развлечения. И наш долг как законопослушных граждан — всемерно содействовать им в их работе. Я прав, сударыня? Простите, не знаю, как вас величать.

— Следователь Арина Вершина, — церемонно представилась Арина, стараясь сдержать смешок.

— Арина… а дальше?

Она улыбнулась:

— Без отчества вполне нормально.

— Это вас на специальных курсах учат — налаживать теплые доверительные отношения со свидетелями? Или я уже подозреваемый?

— Стефан! — воскликнула Илона Арнольдовна, явно шокированная ерничаньем сына.

— Мам, если я уже подозреваемый, мой тон ничего не изменит, а если свидетель, то это вообще не имеют значения. В общем… Если следователю нужно со мной поговорить, значит нужно. Прошу, — он приглашающе повел рукой в сторону замыкающей коридор распахнутой двери.

Там радостно плескалось солнце, золотился паркет, искрились легкие ажурные шторы, благородно поблескивали книжные корешки на строгом, цвета слоновой кости, стеллаже, скромно вжимался в стену блеклый кожаный диван с парой таких же «невзрачных» кресел и — безусловно и победительно — главенствовал и царил рояль.

Кабинетный, разумеется. Но вроде бы — Арина прищурилась — настоящий Стейнвей. Он не выглядел ни уродливым обрубком, ни смешным детенышем настоящего концертного рояля. Он был таким, каким был. Под гладкой темно-вишневой поверхностью словно клубилось пламя, обрамленное резкой, как удар клинка, черно-белой полосой клавиатуры.

Возле такого инструмента ожидаешь увидеть старинную банкетку — с парчовой обивкой, гнутыми позолоченными ножками и ящиком для нот под откидным сиденьем. Но сдвинутый чуть вправо табурет был обычным рояльным табуретом — гладкая, чуть вогнутая тарелка сиденья и толстая винтовая нога с тремя массивными лапами. Апофеоз функциональности. Правда, не обыденно черный, а цвета слоновой кости, тоже вполне традиционного.

Илона Арнольдовна, последовавшая, разумеется, за ними, в комнату не вошла, остановилась в дверях, чуть касаясь плечом светлого, как все в этой комнате, косяка и всем своим видом выражая готовность немедленно уничтожить любого, кто посмеет посягнуть на спокойствие ее обожаемого дитятки.

Это было почти смешно. На такого, пожалуй, посягнушь.


— Стефан, вы можете мне сыграть то, что играли тогда? На прослушивании то есть, — мягко попросила Арина.

Если он и удивился, то не показал этого.

— Конечно.

Он сел на табурет, помедлил мгновение и коснулся клавиш. Сперва легко, словно пробуя — не слишком ли холодна вода, чтобы купаться, потом все тверже и тверже.

Звуки лились, переплетались, расходились в стороны и вновь соединялись: церемонно, как танцоры в менуэте или даже гальярде, очень точно, очень технично, почти виртуозно и… невыносимо скучно. Как вырезанная на рисовом зерне гравюра: вроде и понимаешь, что сотворить ее — великое мастерство, как блоху подковать, но в то же время… жаль. Жаль потраченного времени мастера, жаль его стараний, жаль тщательности, потраченной впустую. Наверное, я ничего не понимаю в серьезной музыке, подумала Арина. Мастерство исполнителя ее, однако, впечатлило. Не то чтобы юноша играл «выше всяких похвал», но, безусловно, близко к тому.

— Как это называется?

— Просто этюд.

— Этюд… Понятно. Стефан, вы остальных слышали?

— Остальных… участников? По-моему, да. Из аудитории регулярно кто-нибудь дверь прикрывал, а мы — ну я и другие, кто возле нее грудился — опять на нее нажимали. Иначе не услышишь ничего, А интересно же!

— Не помните такого… Харитона Седых? То есть, я имею в виду, что он играл.

— Помню. Он показывал прелюдию ля мажор. Вам показать?

— Была бы признательна.

Этот опус звучал поживее его собственного этюда. То ли потому что в нем не было чрезмерной усложненности «этюда», то ли еще по какой причин. Но играл Стефан все так же блестяще. Даже то, что он дважды сбился — играя по памяти вещь, слышанную однажды и случайно — не портило впечатления. И Арина не удержалась:

— А не могли бы вы сыграть что-то… не свое?

— В смысл Генделя, Вагнера, Шнитке, далее везде? — он усмехнулся. — Что именно?

— На ваше усмотрение.

Брови Стефана слегка дрогнули, веки на мгновение приопустились… и через минуту Арина уже забыла, что просьба ее была излишней, что ни техника юноши, ни выбор произведения не имеют никакого отношения к тому, что ей нужно.

Озадачиваться с выбором юноша не стал. Это было попурри из множества музыкальных отрывков, собранных, кажется, совершенно случайно. Бетховена сменяла «Summer time», равелевское «Болеро», замедляясь, переплавлялось в «Yesterday», «Американец в Париже» становился «Картинками с выставки»… Очень странное это было попурри. Словно из всей мировой музыки зачерпнули — как рука возьмет, не задумываясь. Но — Арине вдруг вспомнились рассуждения Мирры о консонансе и диссонансе — «случайная» выборка звучала очень естественно, очень гармонично, так, словно «случайная» последовательность была единственно возможной. Звуки возникали и превращались друг в друга словно бы сами по себе, по собственному желанию.

На губах музыканта играла легкая, едва заметная улыбка. И когда рояль умолк, улыбка еще держалась несколько мгновений. Как улыбка Чеширского кота.

— Но почему вы не поступали на фортепианное отделение? — не сдержалась Арина. — С вашими данными…

— Да что вы! — не дав сыну и рта раскрыть, вмешалась стоявшая в дверях Илона Арнольдовна. — Это же никакого сравнения! Исполнять — и создавать! Многие ли знают Аргерих или Кисина? А ведь это звезды первой величины. И кто бы сегодня помнил Листа или Шопена, не будь они композиторами? А Огиньский? Один-единственный полонез, больше никто ничего и не помнит, так себе композитор был, очень средненький, но — помнят и будут помнить. За одну пьеску! А вы говорите…

— Простите, я не хотела никого обидеть. Спасибо, что уделили время.

— Может быть, чаю? — предложила Илона Арнольдовна, но взгляд ее дышал холодом, и Арина, разумеется, отказалась, мысленно благословляя гостеприимство многодетной Лины. В этом доме, в отличие от того, шумного и беспорядочного, отнюдь не хотелось задерживаться. И ледяная голубизна хозяйкиных глаз, и сияющая безупречность «музыкальной» комнаты заставляли чувствовать себя чужой. Неуместной. Как детская коляска на дорожке королевских скачек.

Арина отошла уже на полквартала, когда ее нагнал Стефан:

— Простите! Можно я вас еще немного задержу?

— Попробуйте.

— Это потому что вы спросили… я не знаю даже, как толком сформулировать. Когда вы попросили сыграть что-нибудь на мое усмотрение. Вам… понравилось?

— Не то слово! — выдохнула Арина.

Простоватое круглое лицо Стефана засияло так, точно внутри его головы имелась лампочка — серьезная такая, ватт на тысячу — и сейчас кто-то нажал на выключатель. Кто-то! Ты сама и нажала. Но видеть, как твои слова — пустяковые, ничего не стоящие, «правду говорить легко и приятно» — видеть, что одна-единственная фраза срабатывает подобно магическому заклинанию… воля ваша, это было очень, очень приятно.

— Спасибо! Я ведь не просто так… Понимаете, мама… у нее свои представления. Она ведь не для себя старается, я понимаю, она хочет, чтобы у меня жизнь сложилась. И я ее очень люблю. Только все равно… Арина, можно вас попросить?

— Смотря о чем.

— Вы занятой человек, если откажетесь, я не обижусь. Но если вам действительно понравилось. Понимаете, у меня есть друзья. Ну то есть не совсем друзья, просто я однажды шел, а они играли в переходе. И теперь мы играем вместе.

— Ансамбль?

— Скорее джаз-бэнд.

Он мялся, как мальчишка, впервые в жизни осмелившийся пригласить девочку в кино. Это было совсем не смешно, скорее трогательно.

— Вы хотите меня пригласить на концерт?

— Как вы догадались?