Вечная ночь

Кошка мяукнула басом, спрыгнула с Алениных рук и, хромая, побежала в угол, где стояло ее блюдечко.

– Представляете, я иду, а она под кустом лежит… – Алена заметила наконец профессора, извинилась, смущенно поздоровалась и выскользнула из кабинета.

Кошка принялась вылизывать пустое блюдце. Гущенко успел убрать в свой портфель листы распечатки и кассету.

– Ты пожрать дашь бедной твари или нет? – спросил он, хрипло хохотнув.

– Да, да, конечно. – Оля открыла холодильник, нашла остатки колбасы, положила кошке. – Кирилл Петрович, это все-таки он. Хорошо, что вы взяли тексты и кассету. Вы сравните и сами увидите.

– Конечно, увижу, – он шагнул к ней, чмокнул в щеку, – ты, главное, не нервничай. Дай кошке молока, а Карусельщику галоперидолу. Скорее всего, у него параноидная форма шизофрении. Я позвоню тебе.

Он вышел. Кошка успела проглотить колбасу и стала тереться о ногу с громким урчанием.

– Я вовсе не нервничаю, – пробормотала Оля, – я вполне спокойна.





* * *


Они стояли в пробке. Деться им было некуда. Дядя Мотя нервничал, дергался, приоткрыл окно и закурил. Бежевый «жигуленок» исчез. Кругом полно машин.

«У них в багажнике кассеты и диски, – думала Ика, – им надо срочно куда-то спрятать все это добро. Возможно, туда же они спрячут и меня, будет держать, пока я не расколюсь. А потом убьют по-тихому. Кто, кроме Маринки, хватится? Марк? Ха-ха, из психушки!»

Тома и дядя Мотя говорили еще что-то, но она не слышала. Она опять закрыла глаза, нырнула в свою детскую, уселась на пол и принялась крутить ручку музыкальной шкатулки. Мелодия, лившаяся из круглой жестяной коробки, убаюкивала, заглушала все остальные звуки. Ике захотелось забраться под одеяло. Она свернулась калачиком, согрелась, усадила рядом на кровать маму и папу.

Обычно перед сном с ней сидела мама, читала какую-нибудь сказку. Папа возвращался поздно, заходил поцеловать ее, когда она уже спала. Но сейчас в своей воображаемой норе Ика была полной хозяйкой, и ничего не стоило сделать так, чтобы перед сном с ней сидели оба, мама и папа, как угодно долго.

– Ты все равно скажешь адрес, но мы потеряем время, и тебе будет неприятно. Поверь, тебе будет очень неприятно, так что лучше скажи.

– П-пытать с-станете? – спросила Ика, не открывая глаз.

– Нет. Зачем? Разве мы звери? Существуют другие, более гуманные методы. Современная фармакология идет вперед семимильными шагами.

«Значит, посадят на иглу, – подумала Ика, – лучше бы сразу убили».

В голове у нее образовалась звенящая пустота. Она вдруг ясно поняла, что кончился еще один этап ее дурацкой жизни. Почему, интересно, у других все развивается плавно, постепенно, а у нее какими-то жуткими рывками, будто Боженька ее судьбу ломтями режет. Каждый следующий ломоть ни капли не похож на предыдущий. Как в детской игре, когда один рисует голову, другой туловище, третий ноги, а потом разворачивают и смотрят, что получилось.

Ика быстро выпрыгнула из кровати, босиком добежала до своего письменного стола, взяла листок, цветные фломастеры и стала рисовать портрет своей жизни. Стройные ножки гимнастки в нарядных дорогих туфельках. Уродливое жирное туловище. И черт знает какая башка, может, и симпатичная, но без мозгов совершенно.

Одна Ика была в детстве, до десяти лет. Совсем другая потом, с теткой, до семнадцати.

Третья, с семнадцати до двадцати двух, теперешняя Ика, сегодня, кажется, умерла. Но четвертая еще не родилась, и что это будет за человек, пока не известно.

Только одно она знала точно. Четвертая, новая Ика ни за что не станет сниматься в порно и спать за деньги со старыми извращенцами.

И вдруг молодой мужской голос отчетливо произнес:

– У вас в машине свидетельница, Дроздова Ирина Павловна.

Ика дернулась, открыла глаза, увидела рыжего. Он стоял у приоткрытого окна со стороны дяди Моти, держал в руке удостоверение.

– Да в чем дело, я не понимаю? – сердито спросил дядя Мотя.

– Грошев Матвей Александрович?

– Откуда вам известно мое имя?

Рыжий проигнорировал вопрос и сказал:

– У вас в машине находится Дроздова Ирина Павловна. Будьте добры, выпустите ее, пожалуйста.

– Так, минуточку, а на каком основании? – Голос дяди Моти звучал совсем скверно. Вроде бы он говорил спокойно, но как-то слишком спокойно и медленно. Протянул руку, взял удостоверение рыжего.

– Я должен забрать ее на том основании, – спокойно и громко объяснил рыжий, – что она является свидетельницей по делу об убийстве.

– Послушайте, старший лейтенант, вы, вообще, здоровы? Вы соображаете, что делаете? Я помощник депутата Государственной думы, у меня неприкосновенность, вы за это ответите.

– Ну я же не вас прошу выйти из машины. Отпустите свидетельницу.

– Вы можете прислать ей повестку, – подала голос Тома, – вы не имеете права забирать ее здесь, прямо сейчас!


– Статья 294, воспрепятствование производству предварительного расследования, лишение свободы на срок до двух лет, – невозмутимо сообщил рыжий. – У вас, гражданка, тоже неприкосновенность?

Дядя Мотя вернул ему удостоверение. Ика заметила, что оттуда торчит купюра, сто долларов.

«Возьмет и уйдет», – испугалась Ика и завопила во все горло:

– З-заберите меня! С-скорее! П-пожалуйста! Они меня уб-бьют!

Получилось так громко, что услышали из двух соседних машин. Какая-то девушка выскочила из «Тойоты», стоявшей рядом, подошла к рыжему, спросила:

– Помощь нужна?

– Спасибо. Будете свидетельницей?

– С удовольствием, – кивнула девушка.

– Вот сейчас этот господин, Грошев Матвей Александрович, попытался дать взятку должностному лицу, находящемуся при исполнении своих служебных обязанностей, с целью воспрепятствовать оному лицу в оном исполнении. – Рыжий раскрыл свое удостоверение и показал девушке купюру.

– Ладно, все, лейтенант, не хочешь, не бери. – Дядя Мотя опустил стекло до конца, протянул руку, ловко цапнул свою сотню и спрятал ее в карман.

– Только что Дроздова Ирина Павловна заявила, что не желает оставаться в вашей машине и опасается за свою жизнь, – продолжал рыжий с издевательским спокойствием. – Таким образом, господин Грошев, получается уже статья сто двадцать шестая, похищение человека. Тут уж никакая неприкосновенность не поможет. Впрочем, может помочь примечание к данной статье. Лицо, добровольно освободившее похищенного, освобождается от уголовной ответственности, если в его действиях не содержится иного состава преступления.

– Слушай, ты что, весь кодекс наизусть знаешь? – хихикнула девушка.

– Ага, – кивнул рыжий, посмотрел сквозь стекло на Ику, улыбнулся и подмигнул.

Пробка медленно двинулась. Впередистоящая машина поползла вперед, и Вова, сидевший за рулем, дернулся, как будто проснулся. «Вольво» тоже двинулась.

– В-выпустите м-меня! – крикнула Ика и застучала кулаком в стекло.

Рыжий забежал вперед и встал перед «Вольво», сложил руки на груди и улыбался, как будто позировал перед объективом фотоаппарата.

– Ладно, пусть катится! – выдавил сквозь зубы дядя Мотя.

Двери разблокировали. Ика вылезла. Рыжий поблагодарил свидетельницу, крепко взял Ику за руку. Лавируя между машинами, они побежали назад, остановились у старой «Волги».

– Ну что, очень было страшно? – спросил рыжего водитель, смешной усатый дед с хвостиком. – Вон, я там местечко для нее расчистил.

Рыжий усадил Ику назад, сам сел вперед, рядом с водителем.

Пробка опять замерла и долго еще не двигалась.





Глава тридцать первая




После разговора с профессором Марк странно ослаб, все вдруг стало безразлично. На заплетающихся ногах он добрел до палаты и рухнул в койку. У него болела голова. Самое скверное, что он толком не мог вспомнить, о чем они говорили. Голос профессора стоял в ушах монотонным гулом, уиу-уиу-уиу, как будто электропилой медленно распиливали череп.

– Он меня гипнотизировал! – Марк мучительно сморщился. – Вот сволочь! Я же мог ему черт знает что рассказать.

Это показалось ему жутким, немыслимым унижением. Получается, какой-то ученый хмырь может вот так, запросто, одним только голосом и взглядом, сделать из тебя послушную марионетку и вывернуть тебя наизнанку, вытянуть любую информацию.

Марк пытался успокоиться, вспомнить разговор с профессором, но не мог. Все сливалось в это проклятое уиу-уиу. Единственный способ выяснить хоть что-то – поговорить с фрау доктор.

Одолевая головокружение и ватную слабость, он встал с койки, поплелся в коридор и опустился на первую банкетку, рядом с жирным бабообразным новеньким, который ночью устраивал газовую атаку. Новенький жадно жевал булку. Крошки прилипали к подбородку, сыпались на гигантские ляжки, обтянутые трикотажными штанами.

– Чтоб ты лопнул, толстая скотина, – пробормотал Марк.

– Ы-ы, – ощерился жирный и спрятал булку за спину, – сам дурак.

– Сдохнешь здесь, вонючка, и твои мама с папой будут только рады. – Марк вложил в слова всю злобу, которая скопилась у него за последние дни, и сразу как будто полегчало, даже головная боль утихла.

– Ы-ы… – Губы дебила в слюнях и крошках растянулись, все его лицо зашевелилось, сморщилось. – Ы-ы!

Мимо прошла сестра.

– В чем дело? – она взглянула сначала на дебила, потом на Марка.

Дебил плакал в голос, размазывал слезы и сопли, показывал на Марка, причем не рукой, а подбородком, выдвигая вперед нижнюю челюсть, как ящик комода.