Все на дачу

Годы шли. С ними шла жизнь. Переживания росли и множились, к ним прибавлялись новые поводы, рождая новые темы. Я давно окончила колледж, работала, побывала замужем. Поэтический дневничок распухал от вложенных и вклеенных в него черновиков. Время от времени стихи самовольно выползали из него на свет божий – я читала их по случаю на вечеринках знакомым, близким друзьям. Кое-кто даже пытался написать на них песни, которые мы вполне удовлетворенно орали под гитару у совсем других костров в совсем других местах и по совершенно другому поводу. Друзья в отличие от меня к моим упражнениям относились довольно серьезно: ведь я внучка настоящего поэта, чье дарование передалось по наследству!

Сам «настоящий поэт» в моей жизни как-то за эти годы не обозначался: то ли пропала у меня в нем личная нужда и я не прислушивалась к Бабушкиным словам, приезжает он в гости или нет. То ли его закрутила жизнь и забота о своей второй семье, и он у нас в Москве из своего церемонного Санкт-Петербурга так и не появлялся.

Как бы то ни было, но в день, когда моими друзьями была назначена торжественная вечеринка в честь первого вышедшего моего стихотворного сборника, я, получив в издательстве стопку авторских экземпляров, неслась к Бабушке: естественно, что первая моя книжка была посвящена ей.

Вставив палец в кнопку звонка Бабушкиной квартиры, пританцовывая от нетерпения и потряхивая на спине тяжеленький рюкзак с книжками, я прислушалась. За дверьми царило оживление, там явно были гости.

Я досадливо поморщилась: задерживаться сегодня у Бабушки ну никак не входило в мои планы. Мы договорились с ней заранее, что я только занесу ей книгу, она ее внимательно почитает и через два-три дня мы с ней, на ее такой уютной, с детства памятной кухне, посидим вдвоем, попьем чаю и обсудим, какой же все-таки из меня получился поэт.

Дверь распахнулась, принаряженная Бабушка, улыбаясь, отступила в коридор, давая мне войти. В комнате стоял раздвинутый обеденный стол, на нем – куча всякой еды, и Тетя, Дядя, Мама, два моих двоюродных брата сидели за ним, видимо, уже довольно давно.

Пока я соображала, какое семейное торжество в очередной раз запамятовала, ко мне обернулся сидевший спиной ко входу сухой высокий старик. Огромные его мохнатые поседевшие брови на когда-то красивом, но имеющем печать всех житейских бурь лице поползли вверх и встали домиком.

– О, не унижусь пред тобою;

Ни твой привет, ни твой укор

Не властны над моей душою… —





хрипловатым голосом проорал он, широко и масляно улыбаясь.

– Там «я» в начале…

– А?

– Там не «о», а «я» в начале: «Я не унижусь пред тобою…»

– Что она говорит? – обернулся старик к моей Тете.

– Маша, он глухой. Скажи ему в ухо! – смеясь крикнула мне Мама. И тут я заметила, что в этой комнате все почему-то сегодня не разговаривали, а надсадно орали.

Старик между тем ничуть не потерялся. Он схватил меня за руку и потянул сесть с собой рядом на диван, при этом не сбавляя громкости и странно играя глазами, бровями и голосом, продолжая декламировать:

– В дали явилось голубой

Прелестное виденье:

Младая дева, лик закрыт

Завесою туманной,

И на главе ее лежит

Венок благоуханный.





В сочетании с моими джинсами, майкой, рюкзаком за спиной и татуировкой на правой руке стихи Жуковского звучали почти пошлостью.

Я выдернула руку и пошла на кухню к Бабушке, которая в этот момент вынимала из духовки ароматную дымящуюся курицу.

– Бабуль! Это че у тебя за клоун в гостях? Что я пропустила? – Я поставила рюкзак и вынула оттуда свежеотпечатанный экземпляр моей первой книжки. – Вот, Бабуль, это, как обещала, первый – тебе!

– Маша! – Бабушка грохнула горячим противнем о разделочную доску. – Как тебе не совестно! Пожилой человек! К тому же твой дедушка!

Она сняла варежки-прихватки, обтерла зачем-то руки о нарядный фартук и аккуратно взяла книжку.

– Ну что ж… обложка только… какая-то… печатают сейчас… все книжки на одно лицо… не разберешь – про бандитов там или что-то стоящее… Мы такие когда-то на макулатуру обменивали…

Пока Бабушка листала книжку, я осмысливала услышанное.

– Дедушка? Дедушка Юра? Это дедушка Юра? Мой дедушка-поэт?

– Кто поэт? Какой поэт? Юра? Ну что ты… он всю жизнь проработал директором завода.

– Но ты же говорила… Ты же говорила всегда, что не пошла замуж за Вальтера Запашного, потому что увлеклась поэзией!

– И что? – ворчливо сказала Бабушка, закрывая книжку и кладя ее на подоконник. – Я потом почитаю. В тишине. Когда все уйдут.


Она снова натянула варежки и переселила курицу с противня на блюдо.

– Твой дедушка, между прочим, всегда был очень образованным человеком, – сказала она сурово. – Всего Пушкина и Блока наизусть знал… Вальтер Запашный дарил мне роскошные букеты и водил в дорогие рестораны… А дедушка твой мне стихи читал… «А под маской было звездно, // Улыбалась чья-то повесть, // Короталась чья-то ночь…»

Бабушка сделала едва заметную паузу и тут же спохватилась:

– Хорошо читал… дура была…

– Не додумалась, что он их всем читает? Причем, видимо, одни и те же?

Но Бабушка мою колкость проигнорировала.

– Надо было все же за Запашного выходить. Все мы в молодости… Короче, мой руки, сейчас будем курицу есть. – Она взялась за кулинарные ножницы.

И тут на кухню ввалился дедушка.

– Что смолкнул веселия глас?

Раздайтесь, вакхальны припевы!

Да здравствуют нежные девы

И юные жены, любившие нас! —





протрубил он, продолжая аккомпанировать себе бровями и глазами, и чмокнул Бабушку в щеку.

Затем обернулся ко мне и с остатками былой галантности, впрочем сильно отдающей фатовством, на низких бархатных голосовых нотах провозгласил:

– Ты для мрака открыта душою,

И во тьме ты мерцаешь, как свет.

И, прозрев, я навеки с тобою,

Я – твой раб, я – твой брат – и поэт.





– Юра, бога побойся!

– А что? – возопил дедушка патетически. – Что такого? Это же Бальмонт! Ты, помнится, его любила… – добавил он игриво.

– Она твоя внучка! – крикнула Бабушка ему в самое ухо.

– Внучка? А-а, так ты моя внучка! Это Машка, что ли? – И дедушка воззрился на меня как на чудо морское.

– Посмотри вон, на окне лежит: сегодня ее первая книжка стихов вышла! – Продолжая орать во всю мочь, Бабушка с усилием разрезала курицу.

– Стихо-ов? – протянул дедушка и цапнул когтистой лапой мой многолетний заветный труд. – Посмотрим, посмотрим!

Мне казалось, что я нахожусь в дурном сне, из которого хочу и никак не могу проснуться. Аромат курицы мешался с парами открытого вина и запахом постоявших на воздухе салатов, причем острее всего отчего-то кисло пахло огурцом; в комнате, видимо, по инерции, продолжали надсаживаться Мама, Тетя, Дядя и двое моих двоюродных братьев, а молодцеватый, гарцующий старик в обвисших на нем, словно на вешалке, рубашке и штанах небрежно листал страницы и шевелил губами.

Внезапно он схлопнул обложку и… швырнул книжку на подоконник.

– Не Блок, не Блок… Я такое не читаю!

И я бросилась вон из кухни.

– Маша, Маша! – кричала мне вслед Бабушка. – А как же курица! Я же ее поджарила, как ты любишь! Маша!

На улице я долго не могла отдышаться. Достала сигарету, она прыгала у меня в руках, и я никак не могла справиться с зажигалкой…

– Вам плохо? – спросила проходившая женщина с коляской. – Может быть «Скорую»? Вы такая белая… У вас… у вас… кто-то умер?

– Иллюзии, – буркнула я и решительно зашагала вниз по улице.

Больше встречи со своим дедушкой я никогда в жизни не искала.