Вспомни меня

– Кто это? – спрашиваю я снова, начиная раздражаться. Знает же, что я не люблю таких шуток над своим состоянием.

– Ее бывший, Саймон Кармайкл. Прямо здесь, у вашего дома.





Глава 27




Четыре года назад



Джоанна заперлась в спальне. Опять плачет. Не знаю, что у них там с Саймоном произошло, а говорить сестра не хочет. Мне известно только, что он бросил ее и удрал на другой конец страны, как от прокаженной. Даже не позвонил – прислал эсэмэску. Ужасно. Да, я иногда ревновала к этим отношениям и боялась их, но теперь не нахожу в себе даже намека на удовлетворение подобным итогом. Мне только очень жаль Джоанну. Наверное, я все-таки не такой уж плохой человек.

Сестра переживает молча. В первый, самый тяжелый вечер, выяснив, что Саймон занес ее номер в «черный список», и все истерические звонки и сообщения уходили в никуда, она напилась и долго бушевала, выплескивая наболевшее. После этого она держит свое горе при себе, однако я вижу ее красные глаза и как она делает все на автомате, с отсутствующим видом, мыслями витая где-то совсем в другом месте. Вчера вечером она ездила к дому Саймона – там остались только голые стены, мебель вывезена, и висит табличка «Сдается». Он исчез, не оставив следа, так же безвозвратно, как рыба, ушедшая в темные глубины океана.

– Думаешь, у него был кто-то еще? Жена, например? – спрашиваю я за завтраком.

Джоанна не ест, только бездумно помешивает чай.

– Какое может быть другое объяснение? – пожимает она плечами.

– А вдруг просто струсил из-за совместного отпуска? – Они хотели поехать на неделю в Озерный край на кулинарный фестиваль.

– Он же сам предложил!.. Нет, наверняка другая женщина. Иначе он не оборвал бы все так, с концами.

У меня другое подозрение, но я боюсь его упоминать. Джоанна не одна, при ней довесок: Джеймс – типичный угрюмый подросток, – и я сама, у которой проблемы вряд ли пройдут с возрастом. Наверное, для человека, который привык жить так, как ему нравится, это чересчур. Однако если самой Джоанне подобное не приходило на ум, я ее к такой мысли подталкивать не хочу. У нас и без того сложные отношения. Меньше всего мне нужно, чтобы сестра начала воспринимать меня как препятствие на пути ко второму шансу в личной жизни. Поэтому я держу язык за зубами и соглашаюсь, что Саймон просто двуличная сволочь – в конце концов, вполне может быть и так. Какой приличный человек станет удирать подобным образом?

В этом месяце заседание книжного клуба назначено у нас. Я думала, что Джоанна все отменит, однако нет, они уже у нашей двери, а сестра по-прежнему ревет в спальне. Им вообще известно про Саймона? Я в нерешительности стою на лестнице. Если бы Джеймс был дома, мог хотя бы впустить гостей, но он ушел к Алану заниматься каким-то школьным проектом.

– Ты как, Джо-Джо? – спрашиваю я, постучав. – Может, сказать им, чтобы уходили?

Не дождавшись ответа, я уже собираюсь спуститься, когда дверь открывается. Джоанна успела переодеться и накраситься. Глаза у нее слегка припухшие, однако она умудряется выдавить улыбку.

– Жизнь продолжается. И видит бог, немного выпить и посмеяться мне сейчас не повредит.

В клубе пять человек плюс я в качестве почетного члена, раз сегодня собираются у нас. Всех участниц я запомнила по характерным чертам – волосы, голоса, телосложение – и чувствую себя в их компании вполне уверенно. Это Мэнди – рыжеватая блондинка с вечным двусмысленным смехом; однажды я, к своему удивлению, узнала, что она читает лекции по праву в университете. Подруга Джоанны с работы Кармен, смуглая, с серебряным локоном, выделяющимся в темных волосах. Сестра ее мужа Джуно, которая носит большие очки и не особо участвует в обсуждениях – я уверена, она, как и Джоанна, далеко не все книги вообще читает, – зато всегда притаскивает с собой коробку миндального печенья, что с лихвой искупает остальное.

Единственная, кто воспринимает заседания клуба всерьез, – это Джесс. Она злится, когда разговор съезжает на детей или обсуждение знаменитостей. Усугубляет ситуацию то, что Джесс не пьет, тогда как у остальных в бокалах игристое. Раньше я считала ее скучной; теперь же, когда сама стала читать больше, понимаю ее недовольство, особенно если книга хорошая, как на этой неделе – «Жизнь после жизни» Кейт Аткинсон. Матушка никогда бы не поверила, что я способна на такое. Она считала, что мое отвращение к чтению – одному из немногих одобряемых ею видов отдыха – свидетельствует о развивающейся порочности. Однако взгляните-ка на меня сейчас – взялась за настоящие, взрослые книги. И не какие-нибудь любовные романы или детективы-триллеры, а серьезную литературу.

На пороге ждут Кармен и Джуно с просекко и миндальным печеньем, притом что книгу последняя не озаботилась захватить. Джесс переминается позади с ноги на ногу, скрипя гравием. У нее с собой дежурные тошнотворные кексики с масляным кремом и дневник, куда она записывает впечатления от прочитанного.

Ведя посетителей в гостиную, я прислушиваюсь к разговорам – болезни родителей, смешки над последней размолвкой в школьном комитете. Я разливаю шипучку, думая, поделится ли Джоанна своими новостями. Она скрытная; я сомневаюсь, что ее подруги вообще в курсе существования Саймона. Однако, к моему удивлению, сестра бесстрашно вываливает все о его внезапном бегстве. Остальные, оказывается, не просто знают об этих отношениях, но почти все знакомы с Саймоном лично. Видимо, дело в том, что я застаю только одну из пяти встреч, проходящую у нас. Я вижу только верхушку айсберга, а на самом деле все куда глубже, их жизни переплетаются на каком-то недоступном мне уровне. И это только книжный клуб – а есть еще корпоративные вечеринки, занятия по зумбе, школьные викторины для родителей. Кейт Аткинсон на время забыта, и даже Джесс на этот раз не возражает. Все наперебой сочувствуют, вино льется рекой, а имя Саймона смешивается с грязью. Опоздавшей Мэнди приходится выкладывать случившееся заново; она, как и другие, негодует и тоже считает, что у него наверняка все это время была другая женщина на стороне.

– Богом клянусь, я кастрирую ублюдка, если увижу! – восклицает Мэнди, изображая пальцами одной руки с длинными розовыми ногтями ножницы, а другой подставляя испачканный помадой бокал под бутылку. Как с таким маникюром вообще можно что-то делать? Или преподаватели права только говорят, а писать им ничего не надо?

– На это рассчитывать не приходится, – замечает Джоанна. – Он слинял профессионально, без единого следа.

– Хладнокровный мерзавец, – кривится Джесс. – Все заранее спланировал. Не в один же момент он вдруг взял и уехал.

– Я чувствую себя полной дурой, – жалуется Джоанна. Глаза у нее уже слегка остекленели. – Мне и в голову не приходило, что что-то не так.

Я внимательно смотрю ей в лицо – правда? Слушая разглагольствующую Мэнди – той всегда нужно быть в центре внимания, – Джоанна отстраненно мне улыбается, подставляя бокал. Буквально месяц назад она говорила, что озабочена здоровьем Саймона. После смерти своего пса тот был здорово подавлен и просил ее приехать – мол, сам за руль садиться не хочет, что уж совсем из ряда вон. По словам Джоанны, Саймон тогда показался ей расстроенным и нервным. А когда я видела его в последний раз, он выглядел таким усталым и опустошенным, словно его снедал миллион забот. Или чувство вины.

– Он просто стопроцентный мудак, – с чувством говорит Мэнди, и мы с ней соглашаемся.

Все та же Джесс возвращает нас к книге, которая удивительно подходит к текущему моменту. Она о женщине, проживающей свою жизнь снова и снова, пока не получается так, как надо. Тема каждую из нас затрагивает за живое. Конечно, мы не могли бы убить Гитлера и предотвратить войну, но когда тебе за сорок-пятьдесят, в прошлом накапливается немало таких поворотных моментов, которые могли бы вызвать кардинальные перемены.

Кармен заявляет, что не стала бы есть за двоих во время каждой своей беременности.

– Мой младший почти четыре шестьсот потянул, – со стоном говорит она. – Можете себе представить?

– Кость широкая, – возражает Джуно. – В нашей семье все мужчины крупные.

Сама она хотела бы сменить работу.

– Ни за что бы не пошла в учительницы, если бы знала тогда, что к чему. Хоть за все деньги мира.

– Хм-м, что бы я сделала по-другому, если бы начать жить заново? – протягивает Мэнди. – Не увлекалась бы загаром по молодости и закачала бы ботокс в тридцать с хвостиком. Я серьезно, дамы, – пока не наложишь на себя всю штукатурку, такое впечатление, что в зеркале моя матушка.


Мы, конечно, наперебой принимаемся уверять ее, что в свои пятьдесят три она выглядит фантастически, – чего она и добивалась.

Джесс жалеет о том, что не опустошила их совместный с мужем счет, прежде чем тот потратил все на яхту для кругосветного путешествия с двадцатисемилетней коллегой. Кризис среднего возраста, видите ли…

– Конечно, в итоге она его оставила без гроша, и живет он теперь в однокомнатной квартирке в Дерби.

Мы уже слышали эту историю, рассказываемую каждый раз с деланой веселостью и наигранной безразличностью, под которыми чувствуется опасная истерическая нотка.

– Дерби! Уж дальше от моря некуда! Не поймите меня неправильно, я рада, что он ушел, только хотела бы получить деньги вместо половины гребаной лодки, которую он не желает продавать!

Мы выпиваем еще, и очередь доходит до меня. Что бы я изменила? Предыдущие ответы – кроме Джесс, которая не то смеется, не то плачет, – были не особо серьезными, так что я тоже пытаюсь попасть в тон.

– Я не стала бы дарить валентинку Гэри Уильямсу в восемь лет, – говорю я, отчетливо видя перед собой листок бумаги с сердечками, знаменующими мою вечную любовь. Краснея, я сунула валентинку в парту своего избранника, однако была поймана с поличным к неимоверному веселью всего класса. Серьезно, меня до конца начальной школы этим донимали. Даже мать прослышала. Потом она говорила, что это было первое проявление моей распутности. – До сих пор из головы не идет. Ненавижу Валентинов день.

– Аминь, – кивает Мэнди.

– Ну и конечно, я не стала бы садиться в некую машину двадцать лет назад. Тот еще вышел облом.

В комнате раздается нервный смех. Джоанна бросает на меня свирепый взгляд и что-то бормочет себе под нос. Различив нецензурное словечко, я сдвигаю брови – можно подумать, я в пику ей это сказала. Как ни крути, та авария действительно стала поворотным моментом моей жизни, фактически разрушив ее. Притворяться, что у меня все нормально, раз на первый взгляд я веду себя как обычный человек? На самом-то деле ничего подобного. Однако я сдерживаюсь, оставляя свои истинные чувства кипеть где-то под поверхностью. Джесс тем временем поворачивает разговор к книге и допустимости убийства Гитлера, если бы выдалась такая возможность.

Хлопает входная дверь, следом с кухни доносится звук открываемых и закрываемых шкафчиков.

– Джеймс! – окликает Джоанна. – Зайди и поздоровайся!

Слышится грохот тарелок и ложек, потом шипенье открываемой банки с газировкой.

– Он сейчас просто как бездонная прорва, – слегка сконфуженно говорит Джоанна. – Куда что девается.

– Подростки, – понимающе кивает Мэнди. – Я в его годы тоже никак наесться не могла.

– Джеймс! – снова кричит Джоанна.

В конце концов тот появляется в дверях. Мальчишка вдруг резко вымахал в последнее время и весь состоит из длинных рук и ног. У него как-то не очень с координацией, словно он еще не привык к новому центру тяжести. На подбородке россыпь прыщей, на верхней губе мягкий пушок, и меня до сих пор застает врасплох его ломающийся низкий голос. Непростой возраст – наполовину мальчик, наполовину мужчина. И все произошло так быстро…

– Наконец-то, – говорит Джоанна. – Ты поел?

Джеймс кивает, норовя остаться за дверью. Я понимаю племянника – сама большую часть времени чувствую себя точно так же. Однако остальные не дадут ему ускользнуть.

– Здравствуйте, молодой человек. Как поживаете?

Мэнди, кто же еще. Мурлычет, как кошка в течке, еще и локон крашеных волос между пальцами крутит. Она и со своими студентами себя так ведет? Или еще хуже?

– Нормально, – багровея, бурчит Джеймс. Он весь как будто скукоживается, стараясь занять как можно меньше места. Я ощущаю прилив сочувствия. Мне тоже это знакомо – когда чужой взгляд причиняет боль, обжигает, и ты стремишься убраться от него подальше.

– Красивый парень растет, Джо, – замечает Мэнди.

– Я знаю, – без выражения отвечает та, не глядя на сына, поглощенная тем, что доливает в свой бокал остатки из второй бутылки.

Джеймс нерешительно медлит на пороге.

– Спокойной ночи, – выдавливает он наконец хрипло, словно ему мешает торчащий с недавних пор на горле кадык.

– Спокойной ночи, милый, – откликается Джоанна, открывая третью бутылку. Я смотрю с беспокойством – не пора ли вмешаться. Впрочем, я не привыкла брать на себя ответственность. Сестра уже здорово раскраснелась, движения неуклюжие… Сосредоточенная на Джоанне, я пропускаю поспешное бегство Джеймса, слышу только топот ног по лестнице и хлопок двери в его спальню.

– Типичный подросток, – смеется Джесс. – В этом возрасте они все такие.

Джоанна не отвечает, наполняя свой бокал и плеснув еще Мэнди – нашла кого поощрять. Взяв бутылку у сестры, я, чтобы ей меньше досталось, разливаю остальное Кармен, Джуно и себе. Джесс пробавляется своим сокосодержащим напитком; сахар в крови, учитывая еще и кексики, наверняка зашкаливает.

Украдкой оглянувшись, я ставлю бутылку рядом с собой на пол, подальше от сестры. Та сидит с мрачным видом, задумавшись о чем-то над своим бокалом.

– Мне кажется, я знаю, какой урок преподала мне жизнь, – заявляет она вдруг, когда в разговоре образуется пауза. Голос звучит немного громче и невнятнее, чем нужно. – Надо быть осторожнее со своими желаниями.

Сестра громко икает, это почти комично, но из-за ее тона никому не приходит в голову засмеяться.

– Будьте осторожнее со своими желаниями, леди, – они имеют свойство сбываться.

Я отвожу Джоанну в спальню еще прежде, чем расходятся остальные. Уложив ее, приношу и ставлю на прикроватный столик добрую пинту воды – с утра кое-кому наверняка захочется пить. О чем, интересно, были эти последние слова, что за желания обернулись не той стороной? Спросить бы, но Джоанна лишь пьяно улыбается и похлопывает меня по плечу.

– Что, сестренка, теперь только ты да я? – говорит она, прежде чем отрубиться.

Выйдя на цыпочках, я осторожно прикрываю дверь. Из комнаты Джеймса струится голубоватое свечение – значит, он до сих пор за компьютером, и это в половине двенадцатого, а завтра в школу! Может, зайти и сказать, чтобы ложился? Однако я не чувствую за собой такого права, поэтому спускаюсь вниз и провожаю остальных. Мэнди на прощание заключает меня в неуместные объятия.

– Береги ее, – заплетающимся языком бормочет она. – Джо особенная… нельзя позволять всяким козлам так с ней обращаться. Скажи ей – мы все за нее.