Вспомни меня

– О нет! – Я вырываю у нее руку.

– Я хотела бы услышать вашу часть истории. Прошло уже больше недели. Местное сообщество, разумеется, призывает к более активным действиям, ваш племянник подготовил эмоциональное обращение к возможным свидетелям, однако вы пока храните молчание. Вас устраивает то, как продвигается полицейское расследование?

Я сглатываю.

– Извините, я не буду комментировать.

– Вам, должно быть, ужасно тяжело… – сочувственно говорит она, глядя на меня сквозь очки в черной оправе. У девушки ярко-голубые глаза и россыпь веснушек на переносице – готовый типаж для голливудского образа энергичной юной журналистки. – Если рассказать обо всем, то наверняка станет легче. А ваше интервью вместе с обращением Джеймса может подстегнуть чью-то память и к тому же надавит на полицию.

«Нур и так под постоянным прессингом», – думаю я. Ей все время приходится бороться с общим впечатлением, что она на своей должности только из-за пола и цвета кожи. Сверху нажимают, снизу ведет подкоп мужлан-подчиненный… Однако, напоминаю я себе, мы с ней не друзья.

– У меня большой опыт в освещении подобных случаев, – добавляет журналистка. Явная ложь, учитывая ее гладкое невинное личико и работу в газете, которая поднимает истерику даже из-за не вывезенного вовремя мусора. – Мы нередко видим, как полезно не выпускать расследование из фокуса общественного внимания. Помочь распутать дело может в конечном итоге что угодно, особенно если полиция не желает выходить за рамки заранее выбранной линии.

Последнее Шарлин произносит особенно значительно. Имеет в виду, что они сосредоточены на мне? Может, у нее там свои источники? Такой тип, как Роулинсон, вполне способен распустить язык в пабе.

Я вдруг чувствую, что не в состоянии больше этого выносить. Все думают, что убийца я, что я заколола Джоанну. Они как будто забыли, что я – тоже жертва.

– По-моему, у них несколько подозреваемых, – выпаливаю я неожиданно сама для себя, инстинктивно взглянув направо, поверх изгороди, на лужайку перед домом Алана. «Никогда не спускаю с вас глаз. …тот, кто ближе, чем вы думаете».

Журналистка, надо отдать ей должное, реагирует молниеносно.

– Кто-то из соседей? – спрашивает она, следуя за моим взглядом.

Я заливаюсь краской. Я вовсе не хотела наводить ее на Алана… Или хотела? Разве в глубине души не этого я желала – чтобы Нур взялась за него, а меня оставила в покое? Валентинка определенно делает его достойным внимания персонажем – кажется, так это называют во всяких телешоу?

Словно по волшебству, Алан тут как тут, идет мимо с газетой и пакетом из супермаркета. Я невольно задерживаю дыхание, понимая, что сейчас сосед поравняется с нашей калиткой и заметит, что я убрала цветы и прочее. Впрочем, видя, что я с кем-то разговариваю, он направляется к своему дому, по дороге приветливо помахав мне рукой с газетой.

– Цветов больше нет? – окликает меня Алан.

Я молча киваю. Видно, что ему до смерти хочется расспросить поподробнее и заодно узнать, что за девушка со мной, но я не намерена его поощрять. От мысли о том, что он мог шпионить за Джоанной все эти годы, внутри все переворачивается.

– Зайду позже! – выкрикивает Алан, роясь в карманах в поисках ключей. – У меня есть кое-что для вас.

Открыв дверь, он заходит внутрь.

– Достоин внимания, – кашлянув, вполголоса говорю я, и журналистка тут же оборачивается ко мне.

– Как его имя? – осведомляется она, выхватив блокнот и ручку быстрее стрелка с Дикого Запада.

– Алан Уорнер.

Шарлин готова забросать меня дальнейшими вопросами. Однако я вдруг трушу. Продолжать разговор ни к чему. В конце концов, не исключено, что мой сосед – хладнокровный убийца.

– Простите, – говорю я, берясь за дверь и напористо закрывая ее, так что Шарлин приходится отступить за порог, – мне сейчас некогда.

Запершись и наложив засов, я пережидаю, пока успокоится бешено колотящееся сердце. Несмотря ни на что, я собой довольна. Нур считает мои подозрения бреднями сумасшедшей, но ей не удастся игнорировать написанное бойкой журналисткой, которая начнет совать везде свой нос.

Звонит телефон – Кейси Краун сообщает, что можно забрать тело Джоанны. Констебль старается говорить как можно мягче; хочется верить, что хотя бы она из всех полицейских мне верит.

– Решила, что вы должны знать.

Тело… Есть в этом слове что-то окончательное. Ничего больше не осталось от человека, только куль органики – уже разлагающейся, лишенной какой бы то ни было жизненной силы, той искры, что делает нас людьми. Скорбь по сестре накатывает волной, я пытаюсь успокоиться, делая глубокие вдохи и выдохи. «Вспомни, как она тебя ненавидела», – звучит негромкий голос в голове, и я понимаю, что смогу пройти через это.

– Что мне нужно делать? – спрашиваю я. Не на такси же я должна забрать тело?

– Пока ничего, – отвечает Краун. – Насколько я понимаю, все необходимое уже сделано. Приготовлениями к похоронам занимается ваша мама, миссис Роуз Уоллис.

Все вокруг вдруг будто замирает. Телефонная трубка падает у меня из рук. Краун еще что-то говорит, спрашивает, все ли со мной в порядке, потом звонок обрывается. Нет, я, наверное, ослышалась. Я нагибаюсь за трубкой, но сперва приходится зажать голову между коленей, чтобы справиться с очередным приступом паники. Нужно сосредоточиться на дыхании, на узоре ковра, на пыли под буфетом – на всех тех мелочах, которые говорят мне, что мир вокруг меня реален.

Потому что минуту назад я услышала нечто невозможное. Мать мертва уже двенадцать лет.



Вновь обретя способность дышать, я перезваниваю, уверенная, что произошла ошибка. Однако Кейси настаивает и сообщает мне контактную информацию предполагаемой Роуз Уоллис: пансион «Хинсток-холл» под Эйлсбери, в каких-то двадцати милях от нашего старого дома. Судя по голосу констебля, она думает, что у меня опять что-то неладно с мозгами, и обещает попозже навестить.

Не знаю, что и думать. Миссис Роуз Уоллис по-прежнему жива, по-прежнему в Беркшире. Ее смерть – просто моя фантазия? Не видя мать, я решила, что ее нет в живых? Однако я отлично помню похороны. Были только я, Джоанна и пара сотрудников дома престарелых. Мне показалось странным, что не явились ни тетя Карен, ни кто-либо из церкви, однако сестра сказала, что деменция – жестокая болезнь. Фактически мать умерла для остальных много лет назад. Мы посидели за чашкой чая и куском фруктового пирога в местном сельском кафе, и я пролила несколько слезинок. У Джоанны глаза были на удивление сухими. На мой вопрос она только отмахнулась.

– Я свое отгоревала. Деменция уже давно отняла ее у нас, Сара.

Теперь я понимаю, конечно, что на самом деле она не плакала, поскольку мать и не умирала. Чьи же это были похороны? Просто какой-то случайной женщины из дома престарелых? Может быть, когда Джоанна якобы ездила в спа-отель, на самом деле она навещала мать? Но зачем меня обманывать? Хотела присвоить мать себе? Сестра всегда была ее любимицей, всегда ловила каждое слово похвалы.

Я меряю свое жилище шагами, осознавая, что совсем не знала Джоанну. Она годами лгала мне и манипулировала мной. Я даже думаю: вдруг она тоже на самом деле не мертва? Мне ведь так и не показали тело. Может, это все какой-то грандиозный обман? Поэтому и Джеймс не возвращается домой? Он в курсе, они уехали куда-то вдвоем и живут себе припеваючи у берега моря? Весь замысловатый план, только чтобы бросить меня?

Нет, такие мысли до добра не доведут. Я приказываю себе успокоиться. Джоанна мертва. Я видела кровь, Нур и Роулинсон – тело. Не могут же и эти двое быть замешаны. Или могут? Кому доверять? Позвонить в «Хинсток-холл» и попросить миссис Роуз Уоллис к телефону? А вдруг и такой вариант предусмотрен? Старушечий голос несложно подделать. Нет, нужно поехать и взглянуть на нее собственными глазами. Пора в конце концов докопаться до правды.






Глава 42




Итак, я возвращаюсь туда, где все началось. Меня буквально трясет, когда я надеваю джинсовую куртку, один из длинных шарфов Джоанны и первые попавшиеся под руку солнечные очки – на случай, если расплачусь. Снаружи доносится гудок. Я выглядываю – такси уже подъехало. Еще раз проверяю, все ли взяла: конверт с наличными, фото матери, ключи…

Я запираю дверь, стараясь унять дрожь; руки едва слушаются. За спиной вдруг возникает какой-то здоровяк. Я отчаянно пытаюсь понять, кто он – по росту, телосложению, редеющим волосам, но только голос наконец мне подсказывает: Алан.

– Сара, какого черта вы наговорили прессе?!

Я никогда прежде не видела его таким злым, не слышала, чтобы он говорил подобным тоном. Он прямо трясется от ярости, кулаки стиснуты так, что костяшки побелели. Я инстинктивно отступаю.

– Ко мне пришла какая-то журналистка, интересовалась, попадал ли я в круг зрения полиции, был ли в отношениях с Джо-Джо и еще кучу вопросов про того бедного парнишку в Йоркшире. Что вы ей такого наплели?!

– Не понимаю, о чем вы, – натянуто говорю я, бочком пробираясь к машине.

– Я думал, мы заодно, но теперь вижу, что происходит. Хотите спасти собственную шкуру, повесив все на меня?!

Его руки мелькают в воздухе, палец с грязным пластырем тычет мне чуть ли не в лицо.

– У вас все в порядке? – окликает водитель такси, выходя из машины и глядя на нас.

Постороннее вмешательство приводит Алана в чувство. Он опускает руки, вся его ярость будто куда-то улетучивается.

– Я думал, мы друзья, Сара, – говорит он с горечью. – А вы ничем не лучше других.

Ссутулившись, он идет к себе и пропадает из виду. Моя тревожность после стычки взлетает выше некуда, и я уже думаю, не отказаться ли от поездки. Однако меня так и влечет туда – слишком много вопросов накопилось, и ответов, прячась в доме, я не получу.

Такси выезжает на дорогу. Обернувшись через плечо, я вижу лицо в верхнем окне дома Алана. Поспешно отворачиваюсь и прошу водителя прибавить скорость, буквально ощущая затылком давящий холодный взгляд.

Стаффордский вокзал. Я обтираю вспотевшие ладони о свое черное платье из джерси – предстоящая покупка билетов на поезд вызывает у меня ужас. Я просто не представляю, как это теперь делается. В помещении вокзальных касс царит суета, зал забит студентами с огромными рюкзаками, люди в деловых костюмах злятся из-за очередей. У меня опять стискивает гортань, и я бросаюсь к туалету. Смотрю в зеркало – глаза панически расширены, на лбу пульсирует вена… однако губы нормального цвета, нисколько не посинели. Я успокаиваю себя, напоминая о том, что было в банке – тогда я тоже думала, что умираю. Сосредоточившись на глубоком дыхании и взяв себя в руки, я выхожу в зал. Процесс покупки заканчивается благополучно, не считая заоблачной цены. Кассир предупредителен и вежлив и вскоре вручает мне пачку оранжевых бумажек. Я отыскиваю нужную платформу и жду вся как на иголках, то и дело поглядывая на часы и проверяя, не потеряла ли билеты, ключи, деньги… Господи, как только люди ездят каждый день?!

Наконец поезд прибывает, я поднимаюсь в вагон и поскорее ищу, где сесть. Нахожу местечко сзади, возле туалетов, и буквально падаю туда, мокрая от пота и одновременно с облегчением. Я уже многое преодолела, и к тому же в ближайшие два часа никто меня не побеспокоит. Можно не бояться визитов Алана, нежданных звонков из полиции или выдающих себя за соседей журналистов. Я просто одна из пассажирок – проходим мимо, ребята, смотреть здесь не на что.

По мере того как поезд, стуча колесами, движется к югу, я переношусь мыслями к «Хинсток-холл» и к матери. Ожесточенно грызя ногти, я начинаю думать: в каком она состоянии? Видимо, во вполне удовлетворительном, раз может заниматься похоронами. Или распоряжения от ее имени делает кто-то из персонала? Разум сам подсовывает мне картинку предстоящего трогательного воссоединения. Мать вся в слезах, я всхлипываю у нее на груди. Потом мы сидим рядышком, держась за руки, строя планы на будущее. Ее ладонь гладит меня по спине, и все налаживается, я уже больше не одна, у меня снова есть мама. От благостной картинки ком подступает к горлу, хотя разумом взрослой женщины я понимаю, что ждать такого вряд ли стоит. Она нечасто обнимала меня даже в детстве. И почему все эти годы она не пыталась со мной связаться? Или ей Джоанна, в свою очередь, сказала, что я умерла? Неужели сестра была настолько жестока?

В Рединге я беру такси, тревожно глядя на тикающий счетчик. Как легко утекают деньги, стоит выбраться куда-то за порог дома! Хорошо, что благодаря сестре я теперь богата.

«Хинсток-холл» располагается за высокой живой изгородью на краю небольшой и словно сошедшей с открытки деревеньки. Когда-то это, очевидно, был чудесный дом местного приходского священника в георгианском стиле, однако теперь зеленые лужайки уступили место парковке для машин, изящные окна испорчены практичными жалюзи, а позади располагается уродливая краснокирпичная пристройка больше самого оригинального здания. Едва выйдя из такси, я уже ощущаю запах дезинфицирующих средств.

Прохладный холл в бежево-кофейных тонах словно в высококлассном отеле. Возле стойки администратора огромная ваза с лилиями. От их запаха у меня все внутри переворачивается – теперь он всегда будет напоминать мне об Алексе Фуллере, как он вторгся со своими фальшивыми соболезнованиями и трепещущей бедняжкой Кармен позади, а сам выпытывал, что могло быть известно Джоанне. Я по-прежнему считаю его самым вероятным подозреваемым, однако Нур решительно не заинтересована копать в эту сторону. Наверняка у него есть влиятельные друзья. Отныне аромат лилий будет ассоциироваться у меня с чувством бессильной ярости.

Стоящая за стойкой женщина в опрятной блузке здоровается со мной и спрашивает с сильным восточноевропейским акцентом:

– Миссис Уоллис ожидает вашего визита?

– Я ее дочь, – хрипло отвечаю я, снова вытирая потные ладони о платье.

– Джоанна, верно? – уточняет администратор, набирая что-то на клавиатуре.

Я сглатываю.

– Да, Джоанна.

Очевидно, сюда новости еще не дошли.

– Вы знаете, куда идти? Думаю, она сейчас в рекреационном зале.

Я киваю. Я должна это знать – я Джоанна Бейли и была здесь много раз, навещая мать.

– Можно сперва воспользоваться туалетом? – спрашиваю я, поколебавшись.

Администратор указывает мне направление и напоминает обязательно продезинфицировать потом руки.

– Профилактика инфекций очень важна, – с улыбкой добавляет она.

Я обещаю не забыть и отправляюсь туда. Это дает мне время собраться с духом и достать фото матери. Не хотелось бы пристать не к той старушке или позволить всучить себе какую-нибудь самозванку. Никому нельзя доверять; пока не выяснится, что происходит, рассчитывать не на кого.

Покинув безопасное прибежище туалета, я целеустремленно шагаю по коридору. Очень кстати приходятся стрелочки на стенах, показывающие, как пройти к столовой, рекреационному залу, спальням и выходу в парк. Я миную маленькую комнатку с раковиной и зеркалом, где парикмахерша сушит какой-то пожилой леди волосы феном. Остальные терпеливо ждут своей очереди – кое-кто смотрит пустым взглядом в стену или качает головой, сидя в коляске.