Вспомни меня

Та смотрит на меня с отвращением.

– Все по справедливости. Ты забрала мужа Джоанны и погубила его. А она взяла твоего сына.

У меня отпадает челюсть, вырезки летят на пол. Мать что-то бубнит, требует их поднять, но ее слова доносятся до меня словно издалека. У меня есть сын. Джеймс.

Я отхожу к окну и прижимаюсь лбом к холодному стеклу, пытаясь осмыслить информацию. У меня есть сын. Надо вернуться, надо сказать ему! Я делаю глубокий прерывистый вдох. Теперь все будет по-другому.

Потом я вдруг понимаю, почему мать находится здесь. Она сидит с совершенно отсутствующим видом, как будто внутри у нее что-то выключилось. Спина прямая, глаза открыты, в них пустота. Правая рука обвисла, по юбке расползается пятно… Черт!

– Мам, с тобой все в порядке?

Губы движутся, однако рот не издает ни малейшего звука, только слюна течет с подбородка. Черт, черт!.. Возле кровати висит шнур тревожной кнопки, я ожесточенно дергаю за него и выбегаю в коридор, зовя на помощь. Навстречу мне уже спешит женщина в зеленой униформе сиделки.

– Что случилось, милая?

– Моя мать, с ней что-то не так!

– Ох, божечки, Роузи! Идемте, милая, идемте.

Откуда ни возьмись к ней присоединяются еще двое; они поднимают болезненно тонкие ноги матери на кровать, щупают пульс.

– Ее таблетки! – командует кто-то.

От меня толку никакого. Я ничего не знаю ни о диагнозе матери, ни о ее лекарствах. Она мне практически чужая, мне странно здесь присутствовать, видеть ее в таком состоянии. Я с тоской ломаю руки – неужели все случится прямо сейчас?!

Одна из сиделок, подойдя, ласково кладет ладонь мне на плечо.

– Не волнуйтесь, дорогая. Знаю, выглядит страшновато, но мы к такому привыкли.

– С ней это уже было?

– Сейчас припадки происходят чаще. Для пожилых пациентов трудно подобрать дозу препаратов от эпилепсии, обычно приходится учитывать еще целую кучу лекарств.

– У нее эпилепсия? – Ирония судьбы – мои таблетки от тревожности, прегабалин, также используют для лечения этой болезни.

Сиделка недоуменно на меня смотрит. Да, конечно, как дочь, я должна была знать диагноз матери.

– Боюсь, в таком возрасте она довольна распространена. Стареть паршиво, да? – усмехается сиделка.

Это она в мой адрес? Я себя старой не считаю. В определенном смысле моя жизнь так долго была поставлена на паузу, что я по-прежнему чувствую себя на двадцать с небольшим, словно после анабиоза.

– С ней все будет в порядке? – киваю я в сторону кровати. Мать лежит без движения, одна из сиделок стягивает с нее мокрые колготки.

– Да, дорогая, но нам придется отвезти ее в больницу, проверить состояние. Боюсь, придется подождать – «скорые» сюда не особо торопятся. – Сиделка сочувственно улыбается. – Почему бы вам не погулять пока в парке? Денек сегодня отличный, – добавляет она, кивая на раздвижную дверь во дворик.

У меня возникает ощущение, что я им мешаю. Ладно, мне же лучше. Я нисколько не чувствую себя обязанной остаться здесь, с матерью. Она всегда меня ненавидела, и я не стану притворяться. Пусть гниет здесь со своими припадками, шпыняя других обитателей пансиона и постепенно все больше и больше теряя разум. Пусть теперь ее бог о ней заботится.

Выйдя, я поднимаю лицо к солнцу, но от бескрайнего небесного простора у меня начинает кружиться голова. Или это из-за путающихся, бешено бегущих в мозгу мыслей? Столько новостей. Моя мать по-прежнему жива и все такая же стерва. Сестра годами лгала мне. Я тоже была стервой – крутила роман с ее мужем. Из-за меня он погиб в аварии. У меня был ребенок. И Джоанна его забрала.





Глава 44




Я прошу администратора вызвать мне такси. Та думает, что я хочу сопровождать мать в больницу, и удивляется, когда я называю пунктом назначения железнодорожную станцию.

– Вы уверены?

– Пора возвращаться, – натянуто поясняю я. – К сыну.

Как сладостно звучит это слово! Меня неистово тянет к Джеймсу. Теперь, зная правду, я не понимаю, как не замечала ее раньше. Ну разумеется, он мой – стоит только посмотреть на скулы, мягкие волосы, хрупкое телосложение… Неудивительно, что Джоанна всегда избегала любого взаимодействия с властями – наверняка боялась, что в Джеймсе признают чужого ребенка. Наверное, поэтому мы уехали из Беркшира, подальше от всех, кто мог знать правду. И поэтому она оторвала меня от доктора Лукас – чтобы у меня не всплыли какие-нибудь неудобные воспоминания. Почему она так со мной? Я не могу упрекнуть ее за то, что она меня ненавидела, но забрать у матери ребенка и растить его как своего – это слишком.

Джеймс был так мал, когда произошла авария, а я так долго лежала в коме, что он наверняка быстро меня забыл. Слезы текут по лицу, стоит представить, как я недвижимо лежу на больничной койке, а моего сына в это время учат называть мамой другую женщину. Иногда пишут о том, как бесплодие может свести женщину с ума, заставляя красть младенцев из коляски или родильного отделения. Джеймс, после гибели своего изменщика-отца и с лежащей в коме матерью, показался Джоанне подарком небес. Возможно, она даже уговорила сама себя, что это ее награда за разбитое сердце и унижение – столь желанный ребенок. И все же надо иметь немалое мужество, чтобы заявить права на чужого малыша. Ложь громоздится на ложь, как складывающийся за столетия массив осадочных пород, сдавливая и искажая истину, пока уже никто не сможет ее различить. Очевидно, в конце концов Джоанна и сама стала верить, что Джеймс – ее сын. Мать, единственная, кто знал правду, отправлена в дом престарелых, а затем и вовсе вычеркнута из списков живых. Это бессердечие разительно противоречит тому, что я знала о сестре, однако каждый новый факт показывает, как много она от меня скрывала.

В поезде полно народа, и все же я нахожу местечко рядом с бизнес-леди, не отрывающейся от своего ноутбука. В какой-то прострации я смотрю на проносящиеся мимо поля и фермы, зная, что никогда больше сюда не приеду. Жива мать или нет, мне все равно, и обременять этим Джеймса я тоже не собираюсь. По крайней мере, ложь Джоанны избавила его от яда, сочащегося по капле из бабушкиных уст.

Тяжело ехать среди людей, живущих обычной жизнью, когда ты едва в силах сдерживать волнение. Бизнес-леди сходит в Рагби, но ее место никто не занимает. Может быть, другие инстинктивно чувствуют, что со мной что-то не так? Есть какой-то эволюционный ген, заставляющий держаться подальше от человека, отмеченного трагедией?

Я тяжело и громче, чем хотела бы, вздыхаю. Это привлекает внимание женщины, сидящей через проход и с успехом занимающей своего карапуза разными вкусностями и игрушками.


– Как я вас понимаю, – говорит она с улыбкой. – День выдался долгий, да?

Готова поставить все деньги Джоанны – попутчица и близко не представляет мое состояние, но я благодарна уже за доброе ко мне отношение, так что просто согласно киваю.

– Ну, осталось немного, – подбадривает она и протягивает мне одну из конфеток, добавив с улыбкой: – Вызывают мгновенное привыкание.

Малыш – кроха с рыжими кудряшками и подсохшей корочкой под носом, большими темными глазами и липкими, восхитительно пухлыми пальчиками. Не могу поверить, что когда-то сама произвела на свет такого же. Странно, что у меня не осталось об этом ни малейших воспоминаний – как я ходила, раздавшаяся, с натянутым как барабан животом и налитой грудью. Кормила ли я сама? Я инстинктивно поднимаю руку к бюсту, пытаясь осознать, каково было держать младенца. Хочется думать, что я кормила грудью, представлять себя потрясающей, очень земной мамой – в цветастом платье, с ребенком на бедре, идущей босиком вдоль берега моря. И в то же время я увязла в фатальном любовном треугольнике с сестрой и ее мужем, собственная мать, живущая по соседству, отреклась от меня, и я повезла свое дитя по проселочной дороге, сев за руль пьяной. Я была ужасной мамой и не заслуживаю такого сына, как Джеймс…

Закидываю в рот конфету, и от ударной дозы сахара становится чуть легче. Я наблюдаю за своей соседкой, возящейся с ребенком, и мои глаза наполняются слезами – сколько же я пропустила! Вот попутчица – определенно хорошая мать. Она то вполголоса рассказывает что-то малышу, то напевает, то играет с ним в какие-то глупые игры, которые ей наверняка уже до смерти надоели. Как ни стараюсь, я не могу вообразить себя такой в тот, первый год. Правда в том, что я была подлой, лживой, холодной сукой, крутившей роман с мужем собственной сестры. К чему себя обманывать – я никогда не подходила на роль матери. Может, оно и к лучшему, что Джеймса растила Джоанна. Она-то всегда выглядела мамочкой, еще со старших классов. Пусть и нехорошо так говорить, зато честно. Настоящей собой она стала гораздо позже – пожалуй, когда освободилась от матери.

Теперь я понимаю, почему сестра изуродовала мои фотографии. Господи, еще бы ей меня не ненавидеть! Почему же она взяла меня жить к себе после аварии? Могла бы запихнуть в какой-нибудь пансион, как мать, и спокойно воспитывать сына. И Саймона бы не упустила, если бы я не торчала поблизости огромным колючим кустом. Почему Джоанна не бросила меня после того, что я ей сделала? Не могу этого понять. Я разрушила ее жизнь, а сама осталась в блаженном неведении, без малейшего чувства вины. Даже когда мы ссорились, когда я бесновалась, доводя сестру до белого каления, когда ей приходилось ставить запоры на двери, разгребать мои бесконечные косяки и терпеть перепады настроения, она ни разу ни словом не напомнила мне о моем романе с ее мужем. О том, что это я тогда села за руль пьяной. О нашем с ним ребенке, таком желанном для нее, которым я – как это мать сказала? – кичилась перед ней.

Меня воротит от самой себя. Я худший на свете человек. Я играла чужой жизнью, а за это поплатились другие. Мне казалось, я хочу знать правду, но теперь предпочла бы остаться в неведении.

По щекам сползают две слезинки. Я закрываю глаза. Мать была права, видя на мне печать порока.

– С вами все в порядке?

Попутчица пересаживается ко мне, протягивая бумажные платки. Малыш настороженно за нами наблюдает.

Я выдавливаю улыбку, больше похожую на гримасу, и стараюсь придать себе нормальный вид.

– Просто тяжелый день, – говорю я, сморкаясь в салфетку. – Спасибо.

– Может быть, хотите поговорить?

У женщины очень мягкий голос, от нее исходит приятное спокойствие. Наверняка работает с людьми – медсестрой или врачом, например. Вот только хватит с меня разговоров. Я так доверяла доктору Лукас, а в результате это обернулось жестоким предательством.

– Все нормально. – Если я скажу больше, то просто разревусь.

Малыш, соскользнув со своего сиденья, ковыляет к женщине и тянет ладошки, требуя взять на руки. Как глубоко сидит в детях этот инстинкт – быть возле матери, как можно ближе к ней. Слезы вновь струятся по щекам. И у меня был сын, но я его потеряла.

Попутчица тоже сходит в Стаффорде. Она собирает еду, напитки и пластмассовые сокровища малыша, потом долго возится с коляской. Когда я предлагаю помощь, женщина только с улыбкой отмахивается:

– У меня своя система. С виду не скажешь, но на самом деле так.

Ее неунывающее спокойствие вызывает у меня благоговейный трепет. Я вспоминаю те редкие случаи, когда мне приходилось оставаться одной с маленьким Джеймсом – это был просто ад. Я не могла ничем его занять больше чем на пять минут; проблемы с туалетом, маленькие пуговички замучаешься застегивать, а уж слезы и вовсе приводили меня в ужас. Наверное, даже лучше, что Джоанна заняла мое место. Она-то легко управлялась и с подгузниками, и со школьными делами, болтала с другими мамами у ворот… И по крайней мере, она могла узнать собственного ребенка среди других.

Поезд останавливается, я помогаю попутчице спустить коляску. Мы прощаемся, малыш непоседливо вертит головой по сторонам. Поверить не могу, что и у меня был такой же.

Небо затягивает тучами, падают первые капли дождя. Я стою в очереди к такси, стараясь не думать, сколько потратила за один день. Ну ничего, Джоанна была богата, теперь денег у меня хватит. В голове одна мысль: нужно отыскать Джеймса. Отыскать Джеймса, отыскать своего мальчика. Словно долго бездействовавший радиомаяк вдруг включился и зовет меня к себе. Нужно найти сына, попытаться объяснить все ему, сказать, что я люблю его, и попросить прощения. Как он это воспримет? Он всегда хотел узнать об отце – что он скажет, услышав, как я погубила Роба? Возненавидит меня? Что ж, поделом, заслужила. А Джеймс заслуживает правду.

Я подаюсь вперед.

– Знаете, я передумала, – говорю я таксисту. – Можете отвезти меня в Шрусбери? Извините, я просто только что вспомнила.

– Шрусбери? – Он задумчиво цокает языком. – Как скажете. Куда именно?

Я пытаюсь вспомнить название улицы, где живет Джеймс.

– Район Франквелл. – Небольшой таунхаус, где он снимает комнату, встает передо мной как наяву. – Просто высадите меня возле Уэльского моста.

Таксист кивает и вбивает адрес в навигатор. Сорок восемь минут. Я откидываюсь на сиденье и закрываю глаза, думая, что скажу Джеймсу.





Глава 45




Таксист включает радио с сентиментальными балладами – как раз под мое настроение. Я сижу с закрытыми глазами в каком-то полудремотном состоянии, и в голове то возникают, то рассыпаются образы. Рука у меня на талии, поцелуй украдкой в полутемном коридоре, шорох шин по подъездной дорожке…

Вдруг появляется другое воспоминание. Я сижу в больничном халате, с огромным животом, опухшие белые ноги втиснуты в шлепанцы. По бедру стекает кровь, сердце в груди словно камень – тяжелое и холодное. Картинка проносится мимолетно, как дикий зверек между деревьями, и я, как ни стараюсь, не могу ее вернуть. Однако теперь я точно знаю, что родила ребенка – совсем одна, чувствую я в глубине души. Рядом не было ни Роба, ни сестры, ни матери, ни друзей. Вспомнить что-то дальше, сам момент родов, у меня не получается. Как бы я хотела вернуть в свое сознание тот первый год с Джеймсом, до того, как авария украла наше общее будущее! Возможно, теперь прошлое будет понемногу возвращаться ко мне – в приоткрывшуюся щелку станут просачиваться новые воспоминания.

Мы едем по петляющим улочкам Шрусбери, ползем в пробке под железнодорожным мостом. Возле скульптуры «Квантовый скачок», похожей на изогнутый хребет из бетона, весело распевают какие-то гуляки, а позади струится темная безмолвная река.

– Куда? – спрашивает таксист, медленно продвигаясь через светофоры уэльского моста.

Я обегаю глазами улицы, пытаясь вспомнить, как мы ехали, когда отвозили пожитки Джеймса.

– Возле театра, пожалуйста.