Вспомни меня

На глаза наворачиваются слезы. Это чистая правда. Я предала Джоанну самым гнусным образом, а она осталась со мной и заботилась обо мне изо дня в день, даже когда под угрозой были ее собственные надежды на счастье. Она могла запихнуть меня в какой-нибудь интернат и оставить там гнить. Однако нет, я жила нормальной жизнью и была пусть не мамой, но тетей, сестрой и частью мира людей. Что это, как не любовь?

– То есть, если я правильно понимаю, – произносит Джеймс, когда мы сворачиваем с главной дороги на узкую второстепенную и холмы вдруг встают на фоне молочного рассветного неба темными громадами, – ты хочешь сказать, что фактически сейчас в розыске? Так?

В его голосе звучит шутливая нотка. Я улыбаюсь в ответ.

– Да, я официально в бегах. Но только до конца выходных.

– Ура тете Саре! – выкрикивает Джеймс и поднимает левую руку. Я даю ему пять, и наша машинка несется дальше по извилистым проселочным дорогам, через долины, поднимаясь к холмам. Вопреки горю, страху и волнению впервые за много дней, недель, даже месяцев я хохочу во все горло. Мы сорвались с крючка, мы свободны!





Глава 48




Двадцать один год назад



Чем бы все закончилось, если бы не ребенок? Просто постепенно заглохло бы без вреда, остался бы только повод втайне переглядываться с лукавыми улыбками за рождественским семейным ужином?.. Вместо этого мы создали новую жизнь и уничтожили прежнюю. После жалоб Джоанны о малоподвижных сперматозоидах Роберта я не особенно заботилась о контрацепции. Однако мой менструальный цикл обычно был точен как часы, и я сразу поняла: что-то не так. Я лелеяла это знание, как зажженную спичку в сомкнутых ладонях; случилось маленькое чудо, которое может все изменить. Я победила. Мое прекрасное тело вновь стало моим козырем.

Роберт пришел в восторг. Победно вскинув кулак в воздух, он запрыгал по сырой мансарде, которую я должна была показывать какому-то несчастному простаку-арендатору.

– Я знал, что мои мальчики способны на это, что они могут!

Роб всегда сводил все только к себе.

Однако эйфория быстро прошла, испарилась, как водоем жарким летом. Капля за каплей, незаметно… Однажды вдруг остается только сухая, растрескавшаяся земля, а твой любовник просит тебя избавиться от чудо-ребенка, которого вы сотворили вдвоем. Я отреагировала на удивление спокойно. Роберт сказал, что нужно подумать о Джоанне, но потом речь пошла совсем не о ней. Он начал жаловаться, как его сводят с ума расходы на ЭКО, какой невероятный стресс он испытывает, и что надо все как-то заканчивать.

– Я не могу, малыш. Просто не в силах причинить ей такую боль, – со слезами причитал он. Его нытье лилось как нефть из трубы, отравляя мою радость.

К собственному изумлению, я была мало тронута страданиями Роба. Внутри меня словно появился какой-то твердый стержень. Наверное, это и есть материнство – на слабости других внимания уже не обращаешь. Роберт может праздновать труса, а я не стану. Я одна пошла на УЗИ, заплатила за снимок и долго всматривалась в него, пытаясь разглядеть в сером бесформенном силуэте, кто растет внутри меня – победитель, неудачник, герой-любовник, задира… Одно я знала наверняка: если я и с помощью ребенка не смогу привязать к себе Роба, значит, тут уже ничего не исправить, а я слишком много поставила на карту, чтобы легко сдаться. Тем временем его отлучки вдруг стали длительнее, и после возвращения ему требовалось дольше отдыхать. Я не сказала ни слова, снисходительно объясняя все шоком. Роберту просто нужно время, чтобы решиться на разговор с Джоанной. Однако время работало не на меня.

Первой о моей беременности узнала сестра – наверное, под воздействием гормонов она стала буквально чуять подобные вещи. Мать пришла в негодование. Когда я отказалась назвать отца ребенка, она решила, что я просто не знаю, от кого он.

– Видеть тебя не могу! – выплюнула она. – Избавься от него, или можешь больше на глаза мне не показываться!

Я с вызовом рассмеялась ей в лицо, но на душе у меня скребли кошки. Когда наконец Роб посмеет признаться?.. Увы, по его лицу я видела, что он по-прежнему трусит.

Потом ко мне пришла Джоанна, вся в слезах. Мать запретила ей видеться со мной – думаю, это был единственный раз, когда сестра ослушалась. Только крайнее отчаяние могло толкнуть ее на подобный поступок. Так оно и оказалось – она наконец-то заподозрила, что Роб ей изменяет. Внутри у меня все скрутило узлом от напряженного ожидания – сейчас все раскроется. Мне даже хотелось этого.

– Я проследила за ним, – всхлипывала Джоанна. – Он полдня провел в дорогом отеле в Лике. Что ему там делать? Это совсем в другой стороне от аэропорта! Я знаю, он был там не один!

Мой мир рушится. Мне Роб сказал, что он в длительном рейсе из Шанхая. А на самом деле встречается с кем-то еще!

Я выбегаю из комнаты, меня рвет. Джоанна рядом, придерживает мне волосы, помогает. Иногда она любит сесть рядом и держать руку на животе, чувствуя, как шевелится ребенок. О течении беременности она знает больше меня. Я раздалась – это неизбежно, – лодыжки опухли, груди просто огромны. Я никогда не планировала стать матерью-одиночкой, я хотела семью, как у Джоанны, и ребенок был моим пропуском в счастливую жизнь. Однако Роб не намерен оставлять жену.

Тогда я решаю взять все в свои руки и заявляюсь незваной на день рождения матери. Та допускает меня только на десять минут и даже не смотрит в мою сторону. Открытка остается непрочитанной, сделанный на заказ букет брошен в раковину. Торт вызывает недовольство: «Зачем выкидывать деньги, достаточно было и обычного бисквита». Во мне вдруг что-то щелкает.

– Джоанна, я должна тебе кое-что сказать…

Роб вздергивается, бледный от ужаса, и жестами пытается меня остановить. Однако я не могу больше молчать. Слова рвутся из меня, наполняя комнату отвратительной вонью предательства.

– Я беременна от Роба. Мы любим друг друга, это его ребенок.

Сказано смело, но сама я вся трясусь. Я жду, что Роб поддержит меня, встанет рядом, обнимет… Он не двигается с места. Все застыли, словно я произнесла какое-то заклятье. Или проклятье? Джоанна, побелев, стонет, как раненое животное.

Первой приходит в себя мать. С мрачным удовлетворением на лице, будто я вручила ей самый лучший подарок на свете, она выпроваживает меня за дверь.

– Не трудись возвращаться через год, – шипит она, захлопнув дверь у меня перед носом. Роба тем не менее никто не выгоняет.

Я рожаю одна, рядом со мной не осталось ни души. Лондонских друзей и подруг я забыла, гоняясь за запретным плодом, и пожинаю теперь горечь одиночества. Сейчас главное для меня – как можно меньше травмировать вагину, она мне еще понадобится, чтобы найти другого мужчину. Сойдет это за материнский инстинкт – постараться не умереть, не изуродоваться и не остаться с порванной в лоскуты промежностью?

Больно, конечно, было, но я не отказывалась ни от каких лекарств, и понадобилось наложить всего два маленьких шва. Акушерки меня хвалили; мы вместе поплакали. Мне вручили какого-то крохотного, в пятнах куренка с прядками темных волос и крепко зажмуренными глазами. Ребенок спит в пластиковой кювете рядом с моей кроватью, а я осматриваю себя – почему я так и осталась толстой? Я-то думала, что смогу сразу же влезть в джинсы в обтяжку. По ноге стекает кровь. Этого я тоже не ожидала, как и струящегося из грудей молока. Жду, когда навестить меня придет Роб. Он не приходит. Ну и пусть. Я возвращаюсь в свою квартиру на такси, по-прежнему в широченных штанах для беременных.



Теперь я никогда не бываю одна – со мной всегда Джеймс. И все же мне ужасно, невероятно одиноко. Заглядывает медсестра. Она недовольна, что я уже прекратила кормить грудью; на самом деле я толком и не начинала. Мне никак не удается приспособиться, молоко просто не идет, хотя по утрам ночная рубашка буквально насквозь им пропитана. Медсестра обеспокоена моим эмоциональным состоянием, но я легко обманываю ее, когда она начинает тестировать меня по вопроснику. Еще бы мне не быть подавленной – у меня ребенок от мужа сестры, и я проклята своей семьей.

Роб наконец-то объявляется – с бутылкой джина из дьюти-фри и огромным плюшевым медведем. С ребенком на удивление нежен, даже меняет подгузник, причем лучше, чем это удается мне. Однако теперь я вижу бывшего возлюбленного насквозь, как будто он из промасленной бумаги, скользкой от жира.


Он оставляет мне пачку двадцаток и обещает каждый месяц перечислять сколько сможет.

– ЭКО – настоящий грабеж, Сара, но если мы сейчас бросим, это разобьет Джоанне сердце, особенно теперь.

Он говорит так, как будто я во всем виновата – что у нее не может быть детей, что надо продолжать лечение, что он не может от нее уйти. Я едва слушаю, вся как в тумане от гормонов. Просто смотрю, как наш малыш лежит у отца на руках. Вот так все должно было быть… Через несколько минут я и сама засыпаю.

Джоанна приходит двумя днями позже. Не представляю, чего ей стоит видеть меня с ребенком от ее собственного мужа. Однако она само милосердие и самоотверженность. Я никогда еще не презирала себя так сильно. Пока я тихо рыдаю в уголке, она нянчится с Джеймсом, меняет ему подгузник и дает бутылочку. Джоанна буквально создана для этого. Когда она смотрит на малыша у себя в руках, во взгляде видна чистая, беспримесная любовь. Сестра уходит со слезами на глазах. Никакие извинения не способны хоть чуточку уменьшить пропасть, разверзшуюся между нами, и я просто молча закрываю дверь.





Глава 49




Наверное, я ненадолго заснула. Мы уже в Уэльсе – краю, где мало людей и много овец. С крутых склонов белыми полосами низвергаются потоки, дорога петляет в опасной близости от пенящейся реки. Я выворачиваю шею, пытаясь разглядеть вершины. Увы, те теряются в тумане, и кажется, что холмы тянутся ввысь бесконечно. Это земля гигантов. Будь мы в сериале Джоанны, в любой момент из дымки мог бы вылететь дракон.

– Доброе утро, соня, – с улыбкой приветствует меня Джеймс.

– Ох, извини. – Я потягиваюсь в кресле. – Вчера был долгий день.

– Почти приехали, – говорит он, вглядываясь вперед через лобовое стекло. – Смотри-ка.

Мы резко вылетаем через узкую долину к месту, где дорогу пересекает речушка. Джеймс останавливается прямо посередине, вокруг вода, и озорно ухмыляется.

– Придется тебе толкать, тетя Сара.

Я пихаю его локтем под ребра.

– Что ты дурочку из меня делаешь?

Рассмеявшись, он жмет на газ, и машинка легко преодолевает брод. Джеймс держится здесь куда более расслабленно и непринужденно, даже беззаботно. Наверное, это привычное освобождение вдали от дома, от давления Джоанны, которая все пыталась быть идеальной матерью, и от веса тайн и лжи. Впрочем, мальчик всегда любил природу. Уверена, он может назвать каждый цветок в придорожных посадках.

Дорога опять сужается, машина почти задевает папоротники. Деревья смыкаются в вышине, сквозь кроны струится густой зеленый свет, фары выхватывают тут и там завитки тумана. Когда я уже начинаю паниковать, дорога внезапно выравнивается. Впереди придорожная парковка с размокшей землей вместо твердого покрытия и покосившийся, едва видный в зарослях папоротника-орляка столб с указателем в сторону круто поднимающейся по склону тропинки. На площадке стоит еще одна машина, аккуратная маленькая «ауди».

Джеймс сдвигает брови.

– Обычно здесь мало кто бывает… Ну да ладно, мы быстро от них оторвемся. Туда, куда пойдем мы, никто не добирается. – Он смотрит на меня с озабоченным видом. – Ты уверена, что хватит сил? До хижины карабкаться и карабкаться.

– Да, все нормально.

На самом деле моя физическая форма меня беспокоит, но такую возможность я ни за что не упущу. Нам необходимо провести это время вместе и на просторе – оплакать потерю и примириться со всем, что произошло.

Джеймс вручает мне непромокаемую куртку – хорошо, что с подкладкой, здесь, в сырой долине, довольно прохладно, – засовывает в рюкзак бутылки с водой, еду, еще что-то и вскидывает рюкзак себе на спину.

– Ты прямо бойскаут, – шучу я.

Он, однако, в ответ не улыбается.

– Осталось с благотворительного марафона… Я не трогал, потому что… ну, в общем, после того, как мне сказали…

Конечно. Его выдернули с середины маршрута, чтобы объявить о гибели матери. Бедный мальчик.

– У Алана в хижине есть все необходимое, но лучше иметь запас на всякий случай.

– Теперь ты говоришь как Джоанна, – замечаю я.

Из тумана вдруг возникает бабочка, порхает вокруг моей головы и снова ныряет в туман. Это похоже на предзнаменование. Будь я суеверна, решила бы, что это послание от сестры, ее благословение. Я оглядываюсь на Джеймса – видел ли?

– Argynnis adippe, – произносит он. – Перламутровка красная.

Джеймс поворачивается и ведет меня через перелаз и дальше вверх по склону.

Сперва тропинка идет круто в гору. У меня начинает сбиваться дыхание, болят бедра. Я уже боюсь, что не выдержу, но через милю-другую подъем немного выравнивается. Джеймс терпеливо ждет меня каждый раз, как я отстаю, заставляет пить воду и подкрепляться.

– Отлично справляешься, тетя Сара, – улыбается он. – Не торопись, иди в своем темпе. У нас весь день впереди.

– Это-то меня и пугает! – смеюсь я, снимая куртку.

Однако я настроена преодолеть весь путь. Разговариваем мы мало – я решила не затрагивать главное, пока не прибудем на место. Сейчас надо беречь дыхание, все равно как следует обсудить не получится. Подъем вновь становится круче, вокруг ни единого деревца, только вереск и кое-где кусты дрока. Тропа превращается в узкую выемку, жмущуюся к скользким скальным выступам.

Туман густеет. Как легко здесь потеряться, без указателей или каких-либо ориентиров! Где-то поблизости в небе кружит хищная птица, слышен ее долгий заунывный крик. Отвлекшись всего на миг, я оступаюсь и падаю коленом на камень. Ничего особенного, просто еще один синяк в мою коллекцию. Джеймс широко шагает впереди, и я тороплюсь его догнать, пока не потеряла из виду. Мы тащимся уже много часов, судя по ощущениям, я периодически спотыкаюсь или подпрыгиваю, когда из зарослей вереска вдруг возникает овца, нимало не впечатленная тем, что я с таким трудом забралась сюда, в их владения.