Запад в огне

У входа позевывал второй часовой – крепкий, коренастый. Свернув цигарку, он сладенько затянулся и глянул на россыпь звезд. Затем в глубокой задумчивости посмотрел на густые заросли боярышника, разросшегося за оградой госпиталя. В глубокой тени госпитального двора стояла низенькая узкая скамеечка, на которой сидели молодой солдатик с перевязанным плечом и совсем юная сестричка. У девушки было ночное дежурство, и она, вырвавшись ненадолго, хотела скоротать с любимым хотя бы несколько минут.

Любовь на фронте – явление привычное. Чаще всего пронзительная, острая, нежданная, невесть откуда взявшаяся, способная разрыхлить даже самые черствые сердца. Такая любовь выворачивает душу наизнанку даже у тех, кто, казалось бы, пережил нечто подобное и посчитал, что неспособен на более сильные чувства.

А у этих двоих чувство было особенное, трепетное, потому что с любовью повстречались впервые. На фронте нередко встречается и такое. Скороспелая, в чем-то диковатая любовь накрыла их с головой обоих, и молодые, спрятавшись от чужих взглядов за беспросветную темноту и глухо вздыхая, не замечали вокруг никого: ни проходящих иной раз раненых, ни озороватых сестричек, бросавших веселые взгляды в их сторону, ни часового, стоявшего поодаль верстовым столбом и посматривавшего на них. Замкнулись в себе, как будто бы являлись сосредоточением вселенной. Хотя кто знает, быть может, так оно и было в действительности.

Засмотревшись, часовой не услышал, как к нему со спины неслышно подкрался человек в форме старшины Красной армии. Тюкнув его по темечку чем-то тяжелым, он подхватил падающее тело под руки и оттащил в сторону к густым зарослям. Тотчас из темноты вынырнул другой в такой же красноармейской форме и заторопился к зданию.

Дверь в госпиталь была открыта. Скрипнула разок на крыльце свежеструганая дощечка, предупреждая о нежданном визите, а потом вновь установилась тишина. Первым шел мужчина среднего роста, но очень крепкий, с мускулистыми руками. За ним, отставая на несколько шагов, шел молодой, на вид не более двадцати лет, с костистым лицом и тонкой шеей. Неизвестные бесшумно прошли по коридору и легко отыскали палату, в которой находилась пленница.

– Нам сюда… Не отставай, – поторопил крепыш и потянул на себя дверь.

Навстречу им шагнул часовой и с удивлением произнес:

– Вы кто такие?

Здоровяк с силой ткнул его под самую грудную клетку. Тот охнул и перегнулся пополам. Сцепив ладони в замок, крепыш с размаху ударил часового по затылку и, ухватив падающее тело под руки, втащил его в палату к задержанной.

– Теперь не поднимется, – уверенно сказал крепыш, посмотрел на девушку, оторопело на него таращившуюся, и поторопил: – Чего лежишь? Поднимайся! Не ровен час, подойдет кто-нибудь.

– Я не могу, пан, у меня рука пристегнута, – приподняла она руку.

– Вот злыдни! – выругался крепыш. – Дивчину привязать, кто же до такого додумался?

Вытащив из-за голенища нож, он разрезал ремень.

– Ой, спасибо, пан, руки занемели, – растерла девушка запястья.

– Идти сможешь?

– Смогу, – ответила Оксана, – только голова что-то закружилась.

Поддержав ее за локоть, здоровяк помог пленнице сойти с кровати. Тощий боец выглянул за дверь и взволнованно произнес:

– В коридоре никого нема! Можно выходить.

Небольшими шажками, держась за плечо крепыша, Оксана пересекла палату. Вышли в пустынный коридор. Худощавый, шедший впереди, остановился перед входной дверью, осторожно выглянул и осмотрел пустынный двор, убедившись в безопасности, махнул рукой:

– Виходимо[4].

Попридержав дверь, он дал возможность здоровяку с девушкой выйти во двор, после чего аккуратно прикрыл ее. Молодой парочки на скамеечке уже не было. Втроем пересекли больничный двор и вышли на дорогу, где стояла телега с сеном, запряженная крупным тяжеловозом.

– Сидай поудобнее, – сказал «старшина», хватаясь за вожжи, – ехать нужно, пока не хватились. Нам только отъехать, а далее нас не отыщут. Но, пошла!

– Ви от Остапа? – взволнованно спросила девушка.

– От него.

– Я знала, что он меня выручит с полону.

– Ты бы лучше сена пидклала, – предложил худощавый, – нам еще долго ехать.

Девушка послушно опустилась на сено и закрыла глаза.

– Пошла! – поторопил крепыш застоявшегося коня.

Лошадь энергично взмахнула гривой, всхрапнула разок и зацокала по дороге, устланной серым булыжником.

Отогнув ветку сирени, Тимофей Романцев внимательно наблюдал за милующейся парой. В тот самый момент, когда здоровяк оглушил часового, раненый паренек слегка отстранился от девушки и, подавшись немного назад, спрятался за глубокую тень кроны, слившись с растительностью. В приоткрытую дверь госпиталя шагнули двое: один был в форме офицера – крепкий, мускулистый, другой – тощий паренек лет двадцати в обмундировании красноармейца. Раненый вдруг поднялся со скамьи, что-то шепнул сестренке, и они быстрым шагом направились к воротам.

Еще через некоторое время из госпиталя вышел тощий красноармеец, а за ним Оксана, опиравшаяся на плечо здоровяка. Девушка что-то сказала крепышу, и тот, удовлетворенно кивнув, шагнул за деревья, связанные разросшимися кронами и растянувшиеся в длинную цепь.

Некоторое время Романцев выжидал, а когда стало ясно, что они ушли далеко вперед, подошел к распластанному часовому:

– Чего разлегся, Сорочан? Вставай! Еще простудишься ненароком.

Часовой, почесывая затылок, поднялся:

– Крепко меня старшина вдарил. Неужели только кулаком?

– Кулаком, не переживай. Шишку просто заработаешь.

– Тяжелая у него рука. Такое впечатление, что кувалдой лупанул! Ну, хоть за дело-то пострадал?


– Да, сержант, за дело.

– А кто видел, как я падал?

– Оксана видела через окно, а еще молодая пара, что за госпиталем наблюдала.

– Уж не тот ли раненый, что с сестричкой миловался?

– А ты глазастый, он самый!

– Как тут такое не заметить? Меня прямо завидки брали, когда деваха к нему все льнула и плечиком прижималась. Вот, думаю, почему так другим везет? Мне уже тридцать пять скоро, а вот такой дивчины, как эта, у меня отродясь не бывало. Значит, наш план сработал, товарищ капитан?

– Сработал, сержант, теперь дело за Игнатенко.

– Старший лейтенант Игнатенко не подведет, он свое дело знает.

Романцев вернулся в штаб, устроившись за столом, вытащил из папки несколько белых листочков и принялся составлять срочное сообщение в Главное управление.

Написав, внимательно перечитал:

«СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО»

«Начальнику 3-го отдела ГУКР «СМЕРШ» НКО СССР полковнику Утехину Г. В.

Донесение о ходе операции «Чужой».

Жительница села Хватки Романюк Оксана Григорьевна, арестованная за убийство троих сотрудников НКВД, после ранения была помещена в госпиталь № 241 под присмотр оперативных сотрудников «СМЕРШ» – сержанта Сорочана и рядового Ткачука.

В результате оперативных мероприятий выяснилось, что на следующий день после помещения арестованной Романюк О. Г. в госпиталь за ней бандеровцами было установлено круглосуточное наблюдение.

«Легендированное» похищение Романюк О. Г. произошло успешно. В настоящее время операция «Чужой» переходит в завершающую стадию. Согласно разработанному плану, с ней работают старший лейтенант Игнатенко и старшина Щербак.

За ходом операции ведется скрытое наблюдение оперативниками военной контрразведки.

Начальник отдела контрразведки «СМЕРШ» 71-й дивизии капитан Романцев Т.».

Тимофей отнес донесение в шифровальный отдел и распорядился немедленно отправить его в ГУКР «СМЕРШ».

Откуда-то навалилась усталость, прошедший день прошел нелегко. Сняв с вешалки телогрейку, Романцев сложил ее вчетверо и положил в изголовье. Затем стянул с раскаленных ног сапоги, лег на кушетку и почувствовал невероятное облегчение во всем теле. Ложе получилось небогатым, но большего он и не желал. Запоздало подумал о том, что не выключил настольную лампу, и вот теперь ее свет назойливо бил по глазам, а сил, чтобы подняться и погасить ее, у него более не оставалось. Еще через минуту Тимофей провалился в глубокую вязкую темноту и перестал замечать и невыключенный свет, и прочие неудобства.





Глава 9. Проклятые зрадники!




Почти всю ночь колесили через лес, к дороге выехали только под самое утро, когда на горизонте едва забрезжило. Порой ненадолго сворачивали к обочине, чтобы переждать движение бронетехники (на передовую двигалась немалая сила: танки, тягачи, самоходки) и лихо пылившую пехоту, а затем следовали дальше, погоняя приунывшую лошадку.

Всю дорогу Оксана ехала молча, лишь однажды, когда стороной обошли большое село, поинтересовалась:

– Де вы меня заховаете?

– Скоро узнаешь, – буркнул старшина.

На небольшой хутор, стоявший на пересечении двух проселочных дорог, приехали, когда было часов восемь утра. Девушка не спала почти всю дорогу, без конца посматривала по сторонам, на-деясь не пропустить появление Гамулы. Но милок так и не объявился. Когда бессонница и события прожитых дней вконец отобрали у нее силы, она задремала, укрывшись рогожей. Проснулась только тогда, когда возница бодро скомандовал:

– Стоять, родимая! Все, приехали, – показал он на дом, стоявший рядом.

В горницу Оксана вошла, едва волоча ноги. От предложенной тарелки с клецками отказалась, лишь испила из крынки холодного молока и спряталась в отгороженный занавесками закуток, где тихо уснула на громоздком сундуке, устеленном ватным одеялом. Иной раз, оказавшись во власти неведомых сновидений, она причмокивала губами и слегка улыбалась. Кто знает, может быть, в этот самый момент она миловалась со своим ненаглядным.

Хозяином хаты был крепкий жилистый старик, назвавшийся Демидом, типичный хохол, с седыми и длинными, едва не до самых плеч, усами. Несмотря на возраст, выглядел он щеголевато. Сорочка на нем была белая, с какими-то замысловатыми красными узорами и отложным воротником. Ее он носил поверх брюк, подпоясываясь широким кожаным ремнем, на котором тоже можно было рассмотреть вышитый трезубец. Крестик, запрятанный под рубаху, выдавал в нем униата. Было в нем что-то от былинного старца.

Себя он называл малороссом, националистов не любил, впрочем, Советскую власть тоже не привечал, наделяя ее остроумными нелицеприятными эпитетами. Чувствовалось, что выговаривает он их с большим удовольствием. Старшина Щербак внимательно посмотрел на деда и, вызывая его на откровенность, спросил:

– Послушай, старик, а чем тебе Советская власть так досадила?

– Хм… Да всем! – не стал отпираться дед Демид, хмуро посмотрев на старшину. – Прежде у меня хозяйство было, табун лошадей был, десять коров держал, козам и гусям счету не было, а теперь я как босяк живу. На старости-то лет…

Старшина лишь хмыкнул. Дед был непростой, с твердым характером. Невеселые думы предпочитал озвучивать прилюдно. Подобная вольность в нынешнее время может ему дорого обойтись.

– А к Бандере как ты относишься? – продолжал свои расспросы Богдан.