Земное притяжение

Вот тут он чуть было не повернул назад.

…Я зря всё это затеял. Никому не нужна экскурсия в прошлое, ничего не вернёшь, да я и не хочу возвращаться!.. Я не хочу, я придумал всё это в сентиментальном порыве, а сейчас не хочу.

Сбежать вниз, сесть в такси, приехать в Шереметьево, и через два часа я уже буду дома. Балтика, ветер, одиночество, много свободного времени. Мне больше ничего не нужно.

«Когда так много позади всего, в особенности — горя, поддержки чьей-нибудь не жди, сядь в поезд, высадись у моря».

Макс пересилил себя и дошёл до двери, и ещё тянул секунды, собираясь с силами.

Он всё ещё стоял и ругал себя, когда дверь открылась.

— Мальчик мой!

Тётя Фуфа простёрла руки, сгребла его в охапку, прижала к груди и немедленно зарыдала.

— Маленький! Ты приехал! Ты наконец-то приехал к тёте!..

Слёзы капали Максу на пальто, и пахло от Фуфы так, как всегда, он вспомнил и этот запах — кухни, сдобы, сладких духов, валериановых капель и лаванды. Они все — и мать, и её подруги — подкладывали эту лаванду в гардероб, чтоб из одежды выветрился запах «учреждения». Они все где-то служили, и им не нравились запахи «службы»!

— Почему тебя так долго не было?! Где тебя носило?! Тётя могла умереть, не дождавшись!..

Макс прижимался к ней, как маленький, и сердце у него дрожало.

Тут что-то случилось. Произошло какое-то движение, быстрый промельк, и перед его глазами возникла Марочка.

Она стояла в проёме, прижав к груди полотенце, и губы у неё тряслись, лицо ходило ходуном.

— Марочка, — проговорил Макс с трудом. Его подбородок лежал на плече у тёти Фуфы, и она гладила его по спине и по голове.

— Он приехал, — прошептала Марочка. — Это в самом деле он, и он приехал!.. Фуфа, к нам приехал наш мальчик!..

— Я вижу, — прорыдала Фуфа. — Я сейчас обнимаю его своими собственными руками и не верю своим собственным глазам.

— Фуфа, я тоже хочу его обнять!

— Подожди, Мара!

Макс раскинул руки за спиной у Фуфы, и Марочка бросилась и прижалась к Фуфиной спине.

Извернувшись, Макс дотянулся и поцеловал её в сморщенную щёку. И эта щека пахла дивно и знакомо — тальком, розовым маслом и немного канифолью. Марочка всю жизнь играла на скрипке.

— Мы должны как-то попасть в дом, — проговорила Фуфа, осыпая поцелуями его шею и подбородок. — Иначе мы все упадём замертво прямо здесь!.. Марочка, обними его! Что ты стоишь там, как чужая женщина?!

И немного подвинулась.

Марочка теперь прижалась к нему, и Макс подхватил её на руки, поднял высоко. Марочка завизжала от счастья и обняла его за голову.

— Как ты вырос, как невозможно ты вырос! Мара, посмотри, он совсем взрослый мужчина!.. Как будто настоящий!

— Тётя Фуфа, я и есть мужчина.

— Бог мой, что он говорит! Какой мужчина?! Ты ребёнок! Ре-бё-нок! — с наслаждением повторила она и закрыла глаза. — К нам приехал наш ребёнок!

— Мальчик, — выговорила Марочка, которую он всё ещё держал на руках. — Почему ты не приезжал так долго?..

— Я скотина.

— Это правильная самокритика, — подхватила несколько пришедшая в себя тётя Фуфа. — Но мы не станем тебя ругать, ты же таки приехал! Мара, слезь с него и помешай мясо! Оно подгорает, я чувствую сердцем.

— Если ты чувствуешь что-то сердцем, прими нитроглицерин, — отозвалась Марочка. — Натан подъедет к вечеру, а Володя и дядя Миша уже скоро! И вообще все, все приедут! Мы тебя так ждали, мальчик! Так ждали!..

Макс осторожно опустил Марочку на пол и поцеловал ей руки по очереди. Она тихонько, словно тайно, словно этого уж точно никто не должен видеть, погладила его по щеке.

— Мальчик, скорее в дом, в дом!.. Что ты хочешь сразу покушать? У нас только что сварился куриный суп, и Мара наделала домашней лапши! Ты же любишь домашнюю лапшу! Мара, подай ему тапочки!

— Фуфа, успокойся. Дай ему отдышаться.

Отдышаться было необходимо.

Макс зашёл в квартиру, дверь бабахнула, закрываясь. В громадной полутёмной прихожей всё было по-прежнему — полосатые обои, дубовая вешалка с перекладиной, громоздкий комод, на котором стояли сухие цветы и лежала пара летних шёлковых перчаток, должно быть, Марочкиных, медное ведёрко для угля, которое приспособили, чтобы ставить зонты, креслице, чтоб удобно натягивать башмаки.

Макс огляделся. В глазах щипало и трудно было собраться с мыслями.


Тётки, маленькая и большая, с двух сторон рассматривали его со смесью умиления, восторга и тревоги.

Макс сунул ноги в подставленные клетчатые тапочки и пошёл по коридору, заглядывая в знакомые двери.

В гостиной был накрыт стол в тёти Фуфином духе — казалось, что ожидается по меньшей мере сто пятьдесят гостей, и все они по крайней мере неделю не ели!.. Больше того, к главному столу был подставлен ещё один, маленький, ибо большой не вместил всех яств и напитков.

— Булочки, — жалобно сказала Фуфа. — Скушай сразу булочку! Ты же с дороги.

— Фуфа, пусть он хотя бы руки помоет.

Макс взял с гигантского блюда «булочку», откусил и застонал.

— Я же говорю, он голодный! Неизвестно, чем он питался все эти годы!

— Из него вырос такой красавец, что питался он, должно быть, хорошо!

— Мара, как он мог хорошо питаться, если за ним не смотрел никто из взрослых?

Пока тётки препирались у двери, Макс медленно обошёл гостиную по периметру за спинками богатых стульев. Всё было на месте — горка с хрусталём и другая, с фарфором, комод тёмного дерева, картины на стенах. На одной изображены гондолы, мосты и дворцы, должно быть, Венеция, на другой девушка с кувшином, а на третьей гавань и античные развалины.

Маленький Макс очень любил именно гавань — там можно было подолгу рассматривать лодки, парусники, людей, и ему казалось, что он слышит скрип мачт, плеск воды, хлопанье парусов, иноземную речь и крик чаек. Став постарше, он полюбил девушку — под тонкой туникой, пронизанной итальянским солнцем, угадывались очертания тела, и это было так соблазнительно, так волновало…

Он дожевал булку и взял со стола ещё что-то, зная, что Фуфа не отстанет, так и будет наседать, чтобы он немедленно «покушал»!..

— Мальчик, помой руки, и мы садимся за стол! Дядю Мишу и Володю ждать не будем.

— Как это за стол, — перебила Марочка и сделала Фуфе страшные глаза, — нам ещё нельзя за стол!..

— Мара, что ты городишь, только послушай себя!

— Фуфа!

— Ах, я забыла, и вправду нельзя.

Макс оглянулся от окна, тётки стояли в дверях и любовались на него. Он раскинул руки, в два прыжка допрыгнул до них, обнял, закружил. Тётки взвизгивали и хохотали.

Макс чуть не плакал.

В кабинете — следующей комнатой был кабинет, откуда он когда-то смотрел на медведя, — были опущены жёлтые шторы, и в солнечном осеннем полумраке вырисовывались резные ноги гигантского письменного стола, сияли корешки книг и фотографии — вот Фуфа с Мишей, совсем молодые, их родители, тоже не старые, и Миша, один из четверых детей, упитанный бутуз в матроске, палец во рту, глаза испуганные, вот-вот заревёт. Марочка играет на каком-то концерте, тоненькая, одухотворённая, скрипка под щекой и смешное концертное платье. Макс смутно помнил что-то связанное с этим платьем, его долго шили, а потом пришлось перешивать, потому что Марочка от волнения страшно похудела, и Фуфа переделала его за одну ночь. Николина Гора, дача, лето, заросли и какие-то дети, очень много, Макс узнал только себя, Володю, соседскую девчонку Свету и дяди Мишину таксу по кличке Вектор. У Вектора был скверный характер, это Макс тоже помнил, и вспомнил, как взрослые рассуждали, что таксы вообще довольно вредные. Вредного Вектора тем не менее все любили и старались ему угодить. Вот Макс с родителями, уже в Малаховке, у отца в руках бадминтоновские ракетки.

…Почему всё так быстро? Я не могу этого понять! Зачем это придумано — чтобы жизнь проносилась моментально? Почему нельзя было придумать по-другому? Почему нельзя как следует понять, прочувствовать, порадоваться? Почему на это не отпущено ни времени, ни осознания?

…Непонятно. Непонятно.

Потом Макс увидел собственный диплом об окончании института — в солидной деревянной раме. Оценки «отлично» проставлены во всех графах, и внизу, мелким шрифтом напечатано: «Спецкурсы — 12, из них «отлично» — 12».

Опять защипало в глазах и немного сбилось дыхание.

Копию его диплома Фуфа пристроила на стену, на самое почётное место, в дяди Мишином кабинете — где всё это время была копия его самого?..

Он отвернулся от диплома — так стыдно ему было! — отдёрнул штору и глянул вниз.

Деревья разрослись, и видно было плоховато, но он тем не менее увидел медведя! Тот был пыльный после лета, какой-то клокастый, словно не до конца перелинявший. Медведь сидел посреди вольера и лениво чесал задней лапой ухо.

— Тётя Фуфа! — завопил Макс в совершенном восторге. — Смотрите! Тут медведь! Марочка!

Тётки вбежали одновременно, у них были перепуганные лица. Они подумали, что-то случилось.

— Медведь! — повторял Макс, коленями стоя на дяди Мишином кресле и выглядывая в окно. — Он на месте!

— Какой медведь?!

— Фуфа, ты забыла, он любил смотреть на медведя! Ну?! Ты что?

— У меня чуть сердце не разорвалось!

— Если у тебя разрывается сердце, прими нитроглицерин!..

Макс смотрел на медведя, улыбался от счастья, а тётки хлопотали вокруг него, и жизнь в этот миг была простой, понятной и прекрасной.

— Слезай оттуда, мальчик, ты ещё ничего не поел! Мара, ты заварила лапшу в бульон? Бог мой! Яйцо! Оно перекипит и станет резиновым! Мара, сними ковшик с огня!

Потом Макс сидел на кухне, огромной и очень неудобной — в ней было всего одно окно, всегда темновато и холодно. Кухонный стол оказался заставлен ещё какими-то блюдами, которые, по всей видимости, не смог вместить обеденный. Блюда стояли в два этажа. Макс хлебал огненный бульон — яйцо светилось в прозрачной глубине бульона и ничуть не было резиновым, — а тётки смотрели на него. Марочка вытирала полотенцем и без того сверкающие фужеры, а Фуфа обмахивалась журналом.

— Почему ты ни разу не приехал?