Железный лес

Ветер, весь день налетавший резкими порывами, утих. Облака над Москвой подтаивали, словно рыхлый серый лед в оттепель, промоины в них разрастались. Миг – и город, сколько его было видно с террасы, залило предвечернее янтарное солнце, и Хамовники замерли, поглощенные медовым светом, теплой тишиной, превратившись в старую фотографию. Брызнул дождь, невидимый, но ощутимый – он легко касался лица и рук Александры, и эта беглая ласка была словно приветствие друга, о котором не думаешь каждую минуту, но который всегда рядом. Над крышами домов в глубине квартала внезапно поднялась в воздух стая голубей. Против света птицы показались темными, но когда, повинуясь неслышному сигналу, вся стая резко развернулась и разом легла на крыло, белое оперение ослепительно сверкнуло на солнце, как вспышка магния.

– Двадцать лет назад их было больше, – проговорила неслышно подошедшая Мария Маневич. Она остановилась рядом с Александрой, провожая взглядом птиц, поднимавшихся все выше. – Многие держали голубятни во дворах. Теперь остались только эти. Едем? У меня есть идея, как провести вечер. Только я предлагаю не кафе. Не люблю чужих людей вокруг. Поехали к нам на дачу.

– Вот ничего другого я не ожидала, – шумно вздохнула Натэлла. Заломив руки, она взбила свои буйные кудри – это было у нее признаком возмущения. – Или дом, или дача. Что мы там будем делать без мужчин? Ты думаешь, если я грузинка, то умею управляться с мангалом?

– Я же тебя сто лет знаю, – улыбнулась ей Мария Маневич. – И ни на что не рассчитываю. Нет, мы сейчас спустимся в ресторан грузинской кухни в соседнем доме, там целый пикник завернут с собой в пять минут. И прямиком на дачу. Сейчас сентябрь, учебный год начался, будний день, пробок не должно быть. Я туда все лето собираюсь, но ни разу не попала. У девочек то один кружок, то другой… И они не любят там бывать, в отца пошли! Ваня терпеть не мог дачу. А вот Ксения очень любит туда ездить, даже газон сама косит триммером. Да!

Издав это восклицание, женщина взяла со стеклянного столика красные наушники.

– Вот как раз верну в магазин, пока нам еду будут собирать. Это тут рядом, возле метро. Ксения второй месяц просит. Представляете, купила на собственные деньги дорогие наушники, а они оказались бракованные, не работают. Надо вернуть, пока есть гарантия.

– Вернула бы сама, – проворчала Натэлла, направляясь к двери. – Она тобой помыкает совсем как отец.

– У нее нет времени. И, по ее мнению, я бездельничаю, вот она и дает мне поручения! – засмеялась Мария Маневич, оборачиваясь на пороге гостиной. – Ничего! Александра, идемте! Я только возьму коробку и чек.

– Так наушники не работают? – спросила художница, уже переступив порог гостиной. За то время, пока их не было, здесь появились две девочки. Они были так похожи, что могли сойти за двойняшек – смуглые, черноволосые, черноглазые. Девочки забрались на диван, притащив с собой собачку и большой планшет. Рядом с ними сидела женщина лет пятидесяти, в домашнем халате, с широким спокойным лицом.

– Катя, Варя, Елена Николаевна, – представила всех Мария Маневич. – Елена Николаевна, я вернусь около десяти. Может, Ксения вернется еще позже. Хотим посмотреть, как там дача.

– Пожалуйста-пожалуйста, – ответила няня. – Я сегодня совершенно свободна.

Проходя мимо девочек, Александра улыбнулась им. Сестры ответили дежурными улыбками воспитанных барышень и проводили ее одинаково непроницаемыми взглядами. Александра вышла из гостиной, чуть поеживаясь. Казалось, на нее только что вновь взглянул Маневич. Младшие дочери были удивительно на него похожи.

– Сейчас… – Мария Маневич вынула из обувницы кроссовки. – Наташа, возьми из шкафа, с верхней полки, коробку! Ты повыше меня. Там наушники нарисованы.

Натэлла исполнила ее просьбу. Мария Маневич завязала шнурки, уложила наушники в коробку, нашла и просмотрела чек.

– За такие деньги и такое барахло, – бросила она, засовывая коробку в пакет. Повернулась к Александре: – Вы о чем-то спросили, извините?

– Наушники были бракованные? Они не работали?

– Ни одной минуты. Надо было сразу вернуть в магазин, но то одно, то другое…

Мария Маневич открыла ключницу, висевшую возле входной двери. Сняла с верхнего крючка связку ключей. На кольце блеснул золотой брелок в виде восьмерки.

– Это ведь ваш брелок? – спросила Александра, не сводя глаз с ключницы.

– Конечно, мой, – обернулась Мария Маневич. – Ксения подарила. Она купила в Италии два брелка, подарила мне и Ване. В знак бесконечности нашей любви, наверное!

Светловолосая женщина тихо засмеялась.

– Но, как сейчас выяснилось, она купила тогда три брелка, – продолжала она. – Третий подарила лучшей подруге, Галине. У Галины хватило такта не носить этот брелок.

– Вы ведь знаете, что такой брелок был найден на месте убийства Федора Телятникова? – спросила Александра.

– Да, конечно. Мы со следователем об этом говорили. Это и был брелок Галины. Ее брелок и ключ от вашей мансарды.

Снова тихий смех, в котором не было ничего веселого.

– В этой мансарде Ваня назначил свидание Валерии. Романтический необычный вечер. Галина сама покупала свечи, он послал ее днем в магазин. Свечи и шампанское. Кольцо, правда, он купил сам.

– Мерзавец, – сквозь зубы процедила Натэлла. В луче солнца, падавшем из открытой двери кухни, ее лицо, обрамленное черными всклокоченными кудрями, казалось чеканным, как лик античной боевой маски.

– Почему мерзавец? – пожала плечами Мария. Она поставила ногу на край обувницы и заново перевязала шнурок. – Просто он окончательно решился на развод. Я тоже. Мы оба хотели расстаться. И, конечно, не так, как вышло в итоге. Мы же цивилизованные люди.

Выпрямляясь и отряхивая руки, она закончила:

– В тот вечер Валерия на свидание не явилась. Она так сказала следователю. Иван ждал напрасно. Потом погасил свечи и поехал домой. Он до утра не произнес ни слова и всю ночь пролежал без сна.

– А Галина заманила мужа Валерии в мансарду и прикончила его, – не выдержав, повысила голос Натэлла. – Хватит! Не желаю больше об этом говорить! Пошли!

Мария закрыла дверцу ключницы, отперла дверь и тут же обернулась:

– А ключ-то от дачи…

Она снова открыла ключницу, сняла ключ, висевший в самом нижнем углу и с извиняющейся улыбкой обернулась к Александре:

– У меня все-таки голова не на месте. Мы ведь могли не попасть в дом.

– Тоже мне – дом, – проворчала Натэлла, первой выходя на лестничную клетку. – Семьдесят пятого года постройки. Если бы не участок, там вообще делать нечего.

– Ну, можно дышать воздухом, – Мария вышла из квартиры последней и заперла дверь. Натэлла уже вызвала лифт. – А Ксения играла там в теннис. Когда ей было десять, Ваня всерьез рассчитывал, что она чего-то достигнет в большом теннисе. Он ведь сам играл. И половину участка отвел под корт. Летом Ксения там занималась с инструкторами. Потом мечта о спортивной карьере сошла на нет. Стало ясно, что Ксения успехов не добьется. Теперь этот корт зарос травой и поганками.

Подошел лифт, женщины вошли туда, Натэлла нажала кнопку.


– Странно, что она ничего не достигла в теннисе, – заметила Натэлла, внимательно рассматривая себя в зеркале, занимавшем половину стены. Она наклонилась к стеклу и кончиком ногтя поправила линию бровей. – Девочка такая упорная и спорт любит.

– Все так, – кивнула Мария Маневич. – Более того, у нее ведь было преимущество, которое сбивало с толку противника. Особенность физиологии. Но именно поэтому она ничего и не достигла. Выяснилось, что в большом теннисе такие вещи не приветствуются. Разве что, в боксе…

Лифт остановился. Александра, стоявшая ближе всех к дверям, первой вышла в пустынный холл, украшенный аляповатыми пейзажами в золотых рамах.

– Преимущество? – обернулась она. – Какое преимущество?





Эпилог




Первые заморозки превращали асфальт утренних переулков в голубоватый бархат. Через час поднявшееся выше солнце отогревало мостовые и тротуары, иней таял, оставляя влажные темные пятна – словно следы слез или поцелуев.

Слегка нахохлившись от холода, еще не совсем проснувшись, Александра быстро шла к метро, то и дело поправляя на плече ремень тяжелой брезентовой сумки, испачканной масляными красками. Обычно она шагала автоматически, не выбирая дороги, интуитивно выбирая самый короткий путь. Но в последнее время, выходя из дома, Александра старалась пройти переулком, где жила прежде, чтобы взглянуть на особняк, где раньше располагалась ее мастерская. В доме начались, наконец, строительные работы. Там слышался шум отбойных молотков, удары по железу, сухой угрожающий ропот осыпающейся старой штукатурки. Возле подъезда в двух контейнерах громоздились мешки со строительным мусором. Александра, проходя мимо, замедляла шаги, хотя каждое содрогание старого дома передавалось ее собственному телу. У нее не было никаких шансов вновь вернуться в этот особняк после реконструкции – ходили слухи, что Союз художников собирается использовать его частично как выставочную площадку, частично – сдавать в аренду. И все же, она приходила сюда. Так преследуют навеки утраченного, но все еще любимого человека, растравляя рану и надеясь взглянуть на него хотя бы издали.

Вот и сейчас Александра остановилась возле знакомого подъезда, задрав голову, глядя на окна своей мансарды. Работы начались именно оттуда. Кровля была снята целиком, обнажились массивные стропила. Черная строительная сетка уже была тут и там изодрана, и клочья траурно порхали на ветру. Дом, стиснутый железными лесами, казался обездвиженным пленником.

Александра вынула из внешнего кармана сумки термос с кофе, открутила крышку, сделала глоток. Заставила себя отвести взгляд от мансарды. Нужно было торопиться – встреча касалась работы. Она закрыла термос и быстро пошла вниз по переулку, к Солянке.





* * *


– У меня ощущение дежа вю, – Марина Алешина не переставала качать головой, пока Александра скидывала куртку и дула в озябшие ладони. – Ты снова на мели, я снова пытаюсь пристроить тебя к роскошному клиенту, от себя отрываю, можно сказать… Сама могла бы на нем заработать. И снова у меня предчувствие, что ты все испортишь. Ну вот откуда в тебе эта ненужная щепетильность?

– Что ты называешь щепетильностью? – Александра засунула руки подмышки. Она все еще не могла согреться. – Дело Маневичей на доследовании.

– Благодаря тебе, – пожала плечами Марина. – Проходи в кабинет, клиент сейчас приедет. И как тебе в голову пришло ворошить это осиное гнездо?

Александра вошла в большую комнату, напоминавшую библиотеку или лабораторию. Все стены были заставлены простыми железными стеллажами, на которых выстроились в ряд бесчисленные справочники, кипы истрепанных тетрадей, груды папок. Художественной литературы тут не было. В углу стоял огромный письменный стол, за которым обычно работала хозяйка квартиры. Накрытый чехлом большой микроскоп, пластиковый контейнер с реактивами, упаковка с перчатками, штатив, пакет с ватой… Рядом, в застекленном шкафу, виднелась сверкающая химическая посуда.

Александра присела в одно из низких, изрядно продавленных кресел. Марина, подойдя к окну, выглянула во двор.

– Так почему ты вдруг решила, что отца убила Ксения? Вся Москва об этом гудит, а я, твоя самая близкая подруга, ничего не знаю.

Александра покачала головой:

– Я ничего не решала. Но мне кое-что показалось странным. Понимаешь, наушники изначально были бракованные и не работали. Не смотри на меня как на сумасшедшую! Вдова Маневича сказала, что дочь два месяца назад купила наушники, и они не работали ни минуты. Их нужно было вернуть в магазин. А Ксения именно в этих наушниках сидела в приемной, когда за стеной, в галерее, кто-то застрелил ее отца. Она якобы слушала музыку и потому не слышала выстрела, ничего вокруг не замечала. Она даже пританцовывала типа в такт музыке! Понимаешь? А наушники не работали. Это была комедия. Когда я это поняла…

– И что это доказывает? – возразила Марина, слегка нахмурив ухоженные тонкие брови. – Это странно и только. Чтобы застрелить отца, ей нужно было иметь дубликат ключа от галереи. И, возможно, от кабинета. А дубликаты были только у секретарши.

– Они с Галиной были самыми близкими друзьями, – покачала головой Александра. – Для Ксении не составило бы никакого труда сделать дубликат чего угодно. Получить любую информацию, которая была у Галины. Любой телефон и адрес. Ксения была ее тенью, ее дубликатом, если можно так выразиться. И никто не принимал этого во внимание. Ее называли слишком взрослой для ее лет, но подсознательно все равно считали ребенком. А я, общаясь с ней, все время чувствовала, что рядом со мной не ребенок. Давно уже не ребенок.

– Она в чем-то сознается?

– Ни в чем. И, кроме косвенных улик, ничего против нее нет.

– Ну да, наушники, – скривила губы хозяйка кабинета. – Она могла ничего не слышать и с неработающими наушниками. Там же полная звукоизоляция, ты говорила. Маневич сам себе вырыл яму. Его пристрелили, а никто и не вздрогнул.

– Еще ключ, – тихо добавила Александра. Она столько спорила сама с собой в последнее время, что не стремилась ничего доказать и не рвалась в бой. – Ключ, который подкинули Маневичу вместо моего. Этот ключ я отдала следователю. А потом увидела точно такой же ключ в ключнице, в квартире Маневичей. Это был ключ от их дачи, от старого дома, где давно не делали ремонт. Старый ключ, таких уже не выпускают. Думаю, когда Ксения увидела у отца в столе ключ от моей мансарды, она моментально поняла, на что его можно заменить, в случае необходимости. У нее был свой ключ от дачи. Она ездила туда отдыхать. Одна.

– От чего ей отдыхать? – Марина уже не казалась скептически настроенной. Она внимательно слушала подругу.

– Может быть, от своей роли благополучной положительной девушки, – ответила Александра. – Подделка часто убедительнее правды, ты это и сама знаешь!

Художница кивнула на микроскоп, накрытый чехлом.

– А Ксения была слишком безупречна. Как картинка, обработанная фотошопом. У правды всегда имеются погрешности и недостатки. У подделки – практически никогда.

– Я тебе скажу больше – гении подделок подделывают недостатки, для большей правдоподобности, – заметила Марина. – Так, по-твоему, она узнала про твою мансарду, вызвонила этого несчастного Ветошникова, назначила ему встречу и убила, подбросив улики против отца? Но вроде, с ним связывалась Галина?

– Галина виделась с ним в тот вечер, но гораздо раньше и в другом месте. В мансарде они, согласно ее показаниям, не появлялись. В мансарде около девяти был Маневич. Он ждал там жену Ветошникова, но она не пришла. Потом он вернулся домой. И вот там-то, дома, у Ксении был отличный шанс, чтобы подменить ключ, забрать часы и взять отцовскую визитку «не для всех». Вечером, около одиннадцати, она отправилась на свою обычную пробежку вдоль набережной. Обычно она бегает около часа. Так было и в тот вечер. Алиби у нее нет. Период ее отсутствия совпадает с периодом наступления смерти Ветошникова.

– Хорошо, убить мужа любовницы отца… Чтобы навести подозрения на отца, который изменяет матери, отомстить… Это я могу понять, – задумчиво проговорила Марина. – Не люблю шекспировских страстей, но, в общем, на них основан весь уголовный кодекс. Но зачем она напала на этого несчастного Федора? И как она его нашла, если ты даже Маневичу не сообщала имен клиентов?