Живущий

P.S. Бедняга Лот очень нервничает перед экспериментом. Играли с ним в чудо-шахматы. Он отказался от форы, само собой, проиграл, а мне наговорил кучу гадостей. Чуть было не рассорились. Пришлось предложить ему матч-реванш и поддаться.

Лот иногда ведет себя как ребенок.





Зеро




Там было что-то вроде томографов с цилиндрическими кабинами-сотами. Я хорошо знал этот агрегат: в детстве мне часто делали томографию мозга. Надеялись найти во мне какой-то изъян, органическое отличие от всех остальных…

Нам сказали раздеться и лечь на спину на каталки.

Я довольно плохо запомнил эксперимент.

Кажется, поверхность каталок была холодной и гладкой. Кажется, нас пристегнули ремнями и ввели в вену какие-то препараты. Дальше — только обрывки воспоминаний.

Профессор Лео, он говорит нам, что луч — это совершенно не больно.

Мой друг Крэкер, его шея в пунцовых пятнах, он шепчет что-то про Пять Секунд Тьмы.

Зеркальное лицо Эфа, его монотонный голос срывается на оглушительный лязг. Он хочет остаться, но ученые возражают, и у них есть ка— кое-то преимущество в этом споре.

Сын Мясника, он скулит, он не хочет голым лежать на каталке.

Профессор Лот благодарит нас за вклад в науку и говорит «смерти нет».

Наши каталки въезжают в темные жерла томографов…

Я как будто в контейнере…

я слепой рабочий термит…

темнота…





Ученый




документ № 25 (личная запись арендатора) — чтение через гостевой вход ПСП

б сентября 451 г. от р. ж.

Кросспост в Сообщество Лабораторных Работников

Мы только что завершили первый эксперимент с направленным лучом Лео-Лота. Мы не получили тех результатов, на которые рассчитывали. Этот эксперимент — ошибка, поэтому мы отменяем все остальные запланированные сеансы. Направленный луч не функционален. В дальнейшем для инкарнационной ретроспекции следует изыскать другие, более оптимальные методики. Наша методика представляется нам вредоносной. Ее требуется запретить.





Зеро




Потом, позже, когда Эф допытывался, что случилось во время эксперимента, я так ничего и не вспомнил. Я сказал ему, что мне снился сон, но это было неправдой. Я не помнил совсем ничего, даже снов, мне просто хотелось, чтобы он от меня отстал. Он сказал: расскажи свой сон, и я пересказал ему тот, что довольно часто мне снился. Я маленький, мы с Ханной сидим у реки, я строю из песка и камней красивый замок для Ханны. Мой замок готов, она смотрит на него и смеется, и я его разрушаю, а потом снова принимаюсь его возводить — и ломаю. Строю, ломаю, строю, ломаю… Я счастлив, я готов строить и разрушать замок всю жизнь, лишь бы Ханна смеялась…

— И что потом? — спросил Эф.

— Ничего. Я проснулся и понял, что ее больше нет.

— Она есть, — прогудел Эф. — Но это не относится к делу. И твой сон не относится к делу. Когда ты проснулся, пока вы там одевались и все такое… Исправляемые и эти Лео и Лот — что они говорили?

— Ничего. Только Крэкер сказал, что ошибся.


— Что он имел в виду?

— Он считал, что во время эксперимента нас поставят на паузу. А этого не случилось.



Крэкер ошибся. Он считал, что во время эксперимента нас поставят на паузу, но этого не случилось.

Случилось другое. Я навсегда его потерял.

Нас разделили сразу после эксперимента. Не дали даже перекинуться парой слов, попрощаться. Я был спокоен. В тот момент я еще не понял, почему планетарник собирается везти Крэкера в отдельном фургоне. На эксперимент нас привезли всех вместе, и я мог бы заподозрить неладное, когда Крэкера уводили по белому коридору, но предпаузника, который все не мог поделить КПУ на два, тоже сразу куда-то забрали, и того, который из средней группы (кажется, его звали Джокер), — опять-таки увозили отдельно; так что в исправительный Дом меня везли в компании Сына Мясника, и я подумал: ну мало ли какие у них правила и инструкции.

На обратном пути Сын Мясника уже не играл со своими цепями и выглядел каким-то подавленным. Я пару раз попытался показать ему «свинку», придавив пальцем нос, как это делал Крэкер, но он никак не отреагировал, и я оставил его в покое.

Только вернувшись в группу, на дневной перекличке я понял, что с Крэкером что-то не так. Куратор группы не назвала его имя, я испугался, что она на него разозлилась за нарушение дисциплины, и объяснил, что Крэкера просто еще не привезли из лаборатории. Она посмотрела на меня так, словно я прилюдно описался. И вся группа — они тоже уставились на меня как на идиота. Потом кое-кто захихикал.

— Исправляемый Крэкер больше не числится в нашей группе. — Глядя на меня, куратор слегка улыбалась уголком рта, будто хотела посмеяться со всеми, но все-таки сдерживалась. — Ну что же вы? — она обвела взглядом присутствующих. — Почему не объяснили вашему другу, в чем дело?

Вероятно, они что-то ответили ей во втором слое, потому что лицо ее вдруг стало суровым.

— Он не подключен к социо, — сказала она. — Но это вовсе не значит, что он вам не друг. И что он неполноценный. Он просто другой. И ваш долг проявлять по отношению к нему внимание и доброту. В противном случае я могу счесть ваше поведение жестоким.

Нет ничего хуже для исправляемого, чем быть уличенным в жестокости. Жестокое поведение всегда влечет за собой исправительные меры. Это записано в «Правилах исправления», которые висят на двери каждой спальни:

«Жестокость первой степени (устное или социальное издевательство над физическими недостатками друзей-исправляемых, устная грубость с питомцем) — одноразовое отключение от социо на 40 минут».

«Жестокость второй степени (физическое насилие над друзьями-ис— правляемыми) — ежедневное отключение от социо на 40 минут в течение 7 дней».

Жестокость второй степени мало кто проявлял, только полные психи. Да и первая степень случалась не так уж часто: они все очень тяжело переносили отключение. Плакали, просили прощения или раскачивались из стороны в сторону, уставившись в одну точку. Те, кого хоть раз отключали, становились ласковыми и предупредительными, как нянечки из младенческой группы.

Жестокость третьей степени (физическое насилие над питомцем) была чем-то невероятным. За нее полагалось заключение в одиночную камеру с пожизненной минимизацией социо. Никто и никогда не позволял себе третью степень… Кроме Крэкера.

Мои одногруппники мне все рассказали. Они были ко мне очень добры.

Они сказали, все дело в улитке, питомице Крэкера.

Они сказали, бедняжка, у нее под панцирем произошло нагноение. Пока нас с Крэкером возили в лабораторию, она перестала жить.

Они сказали, энтомолог унес улитку на вскрытие. Под панцирем он нашел посторонний предмет — и это дело рук Крэкера.

Они сказали, жестокий Крэкер, его поместят в одиночку.

Они сказали, им неизвестно, что это был за предмет…

Но я-то знал, я прекрасно знал: это была маленькая бумажка со схемой. Неделю назад Крэкер засунул ее под панцирь улитке: он считал, что это «природный тайник». Я уже говорил, что он повсюду устраивал тайники… Конечно же говорил.

Его обвинили в жестокости третьей степени за насилие над питомцем. Но я-то знал, я прекрасно знал: дело было не только в жестокости. Администрации дома вряд ли понравился сам «посторонний предмет»:

развитие зародыша = великое сокращение

рождение чудовища = число живущих становится неизменным



Возможно, это была ирония администрации дома или проявление своего рода расположения, даже сочувствия — как бы то ни было, одиночную камеру Крэкера установили в его излюбленном месте. В Спецкорпусе строгого режима, на минус втором этаже, под люминесцентными лампами. В ослепительно белом овальном холле — напротив камеры Сына.

Я приходил туда каждый день навестить их.

Сын Мясника после эксперимента стал унылым и апатичным. Вероятно, он плохо спал. Под глазами у него залегли сизые тени, будто от распахнутых крыльев. Будто ночная бабочка уселась ему на переносицу… Позже, когда я узнал, в чем заключался эксперимент, мне подумалось, что изменения в Сыне были вполне объяснимы. Если он и впрямь увидел, что сотворил когда-то, он должен был ужаснуться. Навряд ли Сын по-настоящему осознал, что это он устроил ту бойню. Но наверняка как-то почувствовал, что имеет к ней отношение. В любом случае само зрелище кого угодно могло лишить сна…

…Так получилось, что у меня не было возможности расспросить других подопытных об их впечатлениях. Предпаузника Иванушку в тот же день, сразу после эксперимента, увезли на Фестиваль Помощи Природе в зону Паузы. Я пытался отыскать исправляемого Джокера, но куратор средней группы сказал мне, не без некоторого раздражения, что исправляемый с таким никнеймом временно перестал существовать. Он повесился в душевой кабине, не оставив записки. Суицидников в исправительном Доме не любили, их кураторов по головке не гладили. Немотивированная досрочная пауза — это, во-первых, очень глупо (что можно изменить таким образом?), во-вторых, свидетельствует о каком-то педагогическом просчете куратора, а в-третьих и в главных, осложняет жизнь персоналу. Был здоровый, не старый еще человек, способный себя обслужить, — и вот, нате вам, орущий младенец, корми его, подмывай, меняй ему памперсы. Так что раздражение куратора было вполне объяснимо.

Ни с одним из ученых, проводивших эксперимент, я больше не сталкивался. Они ни разу не появились в исправительном Доме, а на следующую экскурсию на Ферму нас возили совершенно другие люди.

Ну а Крэкер — что Крэкер?.. Он не мог ничего мне сказать. Сидя рядом с ним, по другую сторону его звуконепроницаемого стекла, я с горечью вспоминал, что недавно вот на этом же самом месте мы делились секретами.

Теперь перед входом в Спецкорпус меня обыскивали — убедиться, что при мне нет письменных принадлежностей или еще каких-то предметов, посредством которых я передам Крэкеру информацию. Нижнюю часть лица я должен был прикрывать маской, чтобы Крэкер не смог читать по губам.

Информационный вакуум — основная исправительная мера для чер— носписочников.

Поначалу Крэкер казался на удивление оживленным, почти веселым. Он активно жестикулировал, улыбался, показывал Сыну «свинку», шевелил неслышно губами (я сумел понять лишь одно: «крэкер взломает любой пароль крэкер пройдет через любую защиту») и махал мне рукой при встрече и на прощание.

Через несколько дней это противоестественное веселье сменилось полным унынием. Он целыми днями лежал на полу своей камеры, свернувшись калачиком, поджав под живот тонкие ноги. Он стал еще больше напоминать паука — застывшего, притворившегося неживым на ярко освещенном полу. Увидев меня, он словно бы нехотя, против собственной воли, выныривал из оцепенения, медленно поднимался, подходил к прозрачной стене. В глазах его была пустота, подобная той, которую я уже видел когда-то. Такие глаза бывали у Ханны, когда она находилась в глубоких слоях. Но Крэкер не мог быть в глубоких слоях. Его доступ к социо теперь был минимальным, как у всех черносписоч— ников. Только музыка и сериалы — ну и, может, кое-какая реклама.

А потом он перестал на меня реагировать. Совсем. Точно не видел. Точно покрыл свою камеру изнутри светонепроницаемой пленкой.