Звезды и лисы

– Я же танцевала, – неизвестно зачем объяснила Лиса. – Вот они и стали… такие.

Ник подтянул ее к себе, взметнул шелка платья, добрался до бедер и погладил вверх-вниз.

– Кто они и какие такие? – тихо выговорил он, прицелившись в ухо с веснушками.

Многоопытная Лиса понятия не имела, о чем он говорит. Ей стало жарко в прохладной ванной, загорелись щеки и ладони.

– Ты прыгаешь с нарушением законов всемирного тяготения. – Ник зубами прихватил ее ухо. Лисе стало щекотно и немного страшно, и она снова не поняла, о чем он говорит.

Зачем он вообще говорит?!

Она изо всех сил обхватила его руками и ногами, повисла, цепляясь. Ник подхватил ее так, что она оказалась выше, глаза его уперлись ей в грудь.

Ничего особенного. Вырез платья, фестоны, завитушки, сам черт не разберет. Очень бледная прохладная кожа. Именно такими – на ощупь – были розы в саду у дедушки в Тбилиси. Их было приятно и боязно трогать, казалось, от прикосновения человеческих пальцев тоненький прохладный лепесток съежится и потемнеет, сгорит.

– Поедем в Тбилиси, – предложил Ник с трудом. – Лучше всего завтра. Там такой дом!..

Лиса запищала, подставляя ему шею, чтобы он не останавливался.

Впрочем, он и не собирался останавливаться!..

Пинком он распахнул дверь, в два шага добрался до кабинетного дивана. Должно быть, в спальне удобней, но Нику было не до удобств. Он и так едва дождался!..

Лиса нетерпеливо вылезала из водоворота шелковых складок, запутывалась, рычала, принималась тащить с Ника майку и целовать его в живот, а потом опять стаскивала платье.

– Его нужно расстегнуть, – сказал Ник, поняв наконец, в чем дело. – Подожди, дай я сам.

Он обнял ее, провел руками вдоль позвоночника, и вдруг платье само куда-то исчезло. Лиса потянула Ника на себя, он упал рядом с ней на локти, почти голый, лохматый, весь плотный и твердый, и близко посмотрел ей в глаза.

И она посмотрела, притихнув.

– Что ты будешь делать, – сказал Ник сам себе.

Лисе срочно нужно было, чтобы он что-нибудь уже сделал такое… такое… вот как утром… когда она вернулась… и боялась, что он ее прогонит… а он не прогнал…

Ей некогда было думать, некогда ждать, некогда дышать!.. Она должна была получить то, что ей полагалось – немедленно и целиком. А ей полагался Ник. Вся жизнь, весь ее смысл, все ее зигзаги и повороты сейчас сосредоточились в этом человеке, и она точно знала только одно – это правильная, единственная возможность.

И еще она понимала: он откуда-то знает все, что она чувствует. Он знает и не даст ей пропасть!..

Она совсем перестала дышать, вытянулась, замерла, но он растормошил ее, заставил цепляться, кусаться, словно бороться. Она вся порозовела, и кожа не была больше похожа на розу в саду дедушки Дадиани. Она вся горела и плавилась и чувствовала только, что живет, и жить было так радостно!..

Ник поначалу очень старался ничего ей… не сломать, не раздавить, уж больно она казалась тоненькой и ломкой, а потом забыл. Какая осторожность, когда она вся была у него в руках, и в голове, и, кажется, в душе тоже, если душа на самом деле существует!.. Он присвоил ее, и теперь она принадлежит только ему.

Отныне и навсегда.

Всецело и безраздельно.

Полностью и целиком.

Когда все закончилось – триумфом, победой! – и они немного пришли в себя, оказалось, что почти стемнело и за окнами льет.

– Дождь, – сказал Ник.

– М-м-м, – протянула Лиса.

Они еще полежали, прижавшись друг к другу, и, кажется, она стала засыпать. Ник тихонько поднял голову и посмотрел – глаза закрыты, дышит неслышно, и только чуть подрагивают тонкие пальцы.

Ник, которому решительно не хотелось, чтобы она спала, а хотелось, чтоб она возилась, приставала к нему и задавала идиотские вопросы, благородно решил: пусть спит. Ей нужен отдых. Она устала за последние дни. А она совсем… молодая. И тоненькая, и легкая.

И прыгает, нарушая все законы!..

При мысли о тонкости и легкости Ник почувствовал волнение. Вместо умиления и благодарности захотелось осязания и обладания. Захотелось так явственно, что он фыркнул и засмеялся, изо всех сил стараясь сдержаться.

– М-м-м? – протянула Лиса и пошевелилась у него под боком.

– Ничего, ничего, – поспешно сказал Ник. – Спи.

Он еще полежал, прислушиваясь к дождю и ее дыханию, потом тихонько встал, нашарил на полу «коллаборационистские» штаны и вышел на кухню. Есть хотелось невозможно!..

Ник отрезал себе кусок сыра, набулькал в бокал вина и махнул одним глотком.

В голове сразу зашумело и стало просторно и пусто. Ник налил еще.


Все вопросы, тревоги, гадости – вроде привязанной к стулу тети Веры и майора Мишакова – перестали иметь значение, а все благодаря девчонке с диким прозвищем, плоскостопием и чупа-чупсом во рту!.. Ник знал, что любовь – или то, что он принимал за любовь, – не может ничего изменить и ни от чего спасти. Как ничего не может изменить вино, выпитое на пустой желудок!.. Оно может помочь забыться на очень короткое время, и только. И любовь не может изменить.

В данную минуту на собственной кухне с незашторенным окном, с журналистами, засевшими под дверью, с двумя убийствами, случившимися не по его вине, но казалось, что по его, Ник чувствовал себя счастливым всерьез, без дураков. Он знал, что победит – не может не победить, он же триумфатор, император, Зевс-громовержец!.. И это она, Лиса, каким-то невероятным образом заставила его чувствовать себя таким. Что-то непонятное она совершила, повернула какие-то рукоятки настроек, о которых он даже не подозревал, но он весь был полон ощущением жизни и ее справедливости и правильности.

Ник соорудил себе бутерброд – толстый кусок черного хлеба, три увесистых круга докторской колбасы, лист салата, половинка огурца – и съел в два укуса. Страшно хотелось есть.

Чем же он завтра будет ее кормить, свою волшебную лисицу, мастерицу тонких настроек?.. В гастрономе, покупая хлеб, сыр и вино, он был зол, и ему наплевать было, сыта она или голодна. А сейчас не наплевать, только есть ей все равно нечего. Она же ест только то, что… Что там? Только то, что упало, или пропало, или завяло. Ну, и кейл-чипсы, а также чипсы из водорослей!

– Черная дыра, – пробормотал Ник Галицкий. – Дырища. Пятнадцать лет!

И фыркнул.

Он допил второй бокал вина, доел сыр, заедая мятой, как учил дедушка Дадиани, кое-как, пару раз стукнувшись в темноте о косяки и углы, добрел до кабинета, пристроился на диван, где Лиса неслышно и крепко спала, укрыл ее как следует, а сам накрываться не стал – ему было жарко.

Засыпая, он сообразил, что все неправильно, раскопал под пледом Лису, прижал ее к себе как следует и провалился, словно в колодец.

Ему приснилось, что на них кто-то пристально смотрит. Ник во сне решил не обращать внимания, потом ему стало неловко, он проснулся и первым делом проверил, где Лиса. Она дышала ему в бок, рука его лежала у нее под головой, все в порядке. Ник тихонько подвинул ее голову, стараясь вытащить руку, она во сне замычала, повернулась и подложила его ладонь себе под щеку. Ник улыбнулся.

– Доброе утро, Никуша, – бодро сказали в дверях.

Ник вытаращил глаза, не осмеливаясь посмотреть, но потом все же посмотрел.

В дверях кабинета стояла Наталья Александровна и улыбалась странной улыбкой.

– Мама?!

– Ты меня не узнаешь, сыночек?..

Лиса выбралась из-под пледа и потянулась, Ник быстро и неловко накинул на нее плед.

– Мама, что случилось?!

Лиса клацнула зубами – она собиралась зевнуть, – подскочила и села. И тут же потащила на себя плед, а Ник стал тянуть его на себя. Вышла страшная неловкость.

– Доброе утро, – пробормотала Лиса убитым голосом.

– Доброе утро, Юлечка. – И Наталья Александровна улыбнулась Юле тоже. – Вставайте, а я пока приготовлю завтрак.

Дверь за ней закрылась.

Лиса и Ник посмотрели друг на друга.

– Какой кошмар, – ужаснулась Лиса. – Тебе теперь попадет, да?

– Что ты несешь!

– Почему ты не сказал, что она должна приехать?!

– Я не знал.

– Слушай, я, наверное, побегу, – подумав, решила Лиса и стала перебираться через Ника. – Я это все понимаю! Ужасно, когда родители… застают. Я тихонько оденусь и уйду.

– Нет.

Она замерла, сидя на нем верхом.

– Почему… нет?

– Ты останешься, мы позавтракаем и поедем по нашим делам.

– А твоя мама?

– Нужно узнать, зачем она приехала, – сказал Ник. – Она редко приезжает в Москву. Это их с отцом квартира, она не любит здесь бывать с тех пор, как папы не стало.

– Слушай, Ник, – заговорила Лиса и положила обе руки ему на грудь. – А они никогда не разводились, твои родители?.. Так и жили всю жизнь вместе?

– Конечно.

– Что конечно! – рассердилась она. – Так не бывает! У всех родители в разводе! У всех моих подруг до единой родители развелись.

– Наши не развелись.

На лице у нее появилось странное, детское, обиженное выражение. И Ник удивительным образом понял, на что она вдруг обиделась.

– Лисонька, – сказал он, прихватил ладонью ее затылок и притянул к себе. – По-разному бывает. У тебя так, у нас эдак.